
अयोध्याकाण्ड
«Айодхья-канда» (Ayodhyākāṇḍa) — решающий этико‑политический перелом «Рамаяны»: публичное обещание коронации Рамы (Rāma) как наследного царевича (yauvarājya) рушится и обращается в изгнание в лес (vanavāsa) из‑за столкновения царского дхарма (rājadharma), личного желания и неотменимой силы произнесённого слова. В начальных саргах создаётся идеализированная картина Айодхьи — собрания, ритуальные приготовления, благие знамения и праздничное убранство города — и одновременно подчёркивается образцовый нрав Рамы: kṣamā, самообладание и благодарность. Далее повествование резко поворачивает благодаря уговорам Мантхары (Mantharā) и решению Кайкейи (Kaikeyī) востребовать два дара, некогда обещанные Дашаратхой (Daśaratha). Так возникает трагическая цепь: нравственный паралич царя, без колебаний принятая Рамой отцовская воля, настойчивое желание Ситы (Sītā) разделить изгнание — как выражение pativratā-dharma и этики супружеского соучастия, — и пламенная верность Лакшманы (Lakṣmaṇa), смягчаемая приверженностью Рамы к ahiṃsā и общественному порядку. Средняя часть отмечена общенародным плачем и зловещими предвестиями, завершаясь уходом из Айодхьи и переходом от дворца к лесной жизни: стоянки у Тамасы и Ганги (Gaṅgā), гостеприимство Гухи (Guha), ашрам (āśrama) Бхарадваджи (Bharadvāja) и поселение на Читракута (Citrakūṭa). Параллельно лесному пути разворачивается внутренний крах Айодхьи: раскаяние Дашаратхи, признание греха «śabdavedhin», смерть царя, затем тревоги межцарствия и призыв Бхараты (Bharata). Возвращение Бхараты из Кекая, его осуждение Кайкейи и отказ узурпировать власть углубляют размышление текста о законности и отречении (tyāga). В Южной редакции дополнительные традиционные строфы нередко расширяют сцены ритуальных подробностей, скорби и нравственного раздумья, утверждая «Айодхья-канду» как главный эпический трактат о цене и авторитете дхармы в царской власти в рамках 24‑тысячестишной архитектуры Ади‑кавьи.
गुणप्रशंसा–युवराजनिर्णयः (Praise of Rama’s Virtues and the Decision on the Heir-Apparent)
В первой сарге Бхарата отправляется в дом своего дяди по матери, и с ним — Шатругхна. Там оба брата живут, окружённые сердечным гостеприимством, но не перестают помнить о своём престарелом отце. Далее повествование разворачивает нравственный образ Рамы: спокойствие перед лицом провокаций, благодарность, правдивость, почтение к старшим и к брахманам, сострадание, самообладание, рассудительность и совершенство в учёности, споре и воинских искусствах. Стройный перечень добродетелей, подкреплённый космическими сравнениями — терпение как у земли, разум как у Брихаспати, мощь как у Индры — утверждает Раму как любимца подданных и достойного правления. Увидев признаки собственной старости и почувствовав недобрые предзнаменования, Дашаратха советуется с министрами и решает поставить Раму ювараджей, наследником престола. Он созывает областных правителей и лучших граждан на собрание, подобное Индре среди девов, тем самым подготавливая официальную почву для предстоящего коронования.
यौवराज्य-प्रस्तावः (Proposal for Rāma’s Installation as Heir-Apparent)
В царском собрании Дашаратха созывает полный совет и обращается к союзным царям глубоким, звучным и величавым голосом. Он излагает намерение как государственное деяние ради блага: правя бдительно по обычаю предков и ощущая усталость старости и тяжесть дхармы, он желает покоя, передав управление своему старшему сыну. Он восхваляет унаследованные добродетели Рамы и предлагает благоприятное время Пушья для яуварджья — возведения в сан наследника. Он просит согласия и даже иного совета, если это послужит царству, приглашая к обсуждению. Собравшиеся правители и народ отвечают ликованием, и дворец наполняется гулкой радостью. Брахманы, знатные горожане и жители городов и деревень совещаются до единодушия и настойчиво просят немедленной коронации. Затем они приводят развернутый перечень достоинств Рамы: правдивость, самообладание, сострадание, сдержанность в речи, воинское мастерство, заботу о подданных и способность к всеобщему владычеству. Глава завершается общим прошением: пусть Дашаратха без промедления утвердит Раму ради благополучия царства и всего мира.
यौवराज्याभिषेक-उपकल्पनम् (Preparations for Rama’s Installation as Yuvaraja)
В этом сарге горожане, сложив ладони в почтительном приветствии, побуждают Дашаратху совершить обряд помазания и утвердить Раму Ювараджей. Царь отвечает им добрыми и благими словами и, в присутствии брахманов, поручает Васиштхе и Вамадеве устроить все по предписанию; он возвещает святость месяца Чайтра и повелевает: «Пусть будет приготовлено всё для ювараджья Рамы». Васиштха распоряжается министрам собрать у священного огня золото, драгоценности, целебные травы, белые гирлянды, ладжу, мёд, гхи и одежды; приготовить также колесницы, оружие, четырёхчастное войско, слонов с благими знаками, опахала чамара, знамёна и зонты, золотые сосуды, быка с золотыми рогами, тигровую шкуру и прочие принадлежности. Украшаются городские ворота сандалом и благовониями, устраиваются угощение и дары двиджам, благословения, приглашения и места для гостей, окропляются царские дороги, вывешиваются флаги, назначаются музыка и танцы, отдельные приготовления в храмах и чайтьях, а воины входят в полном вооружении — так явлена согласованность общественного, религиозного и административного в предстоящем абхишеке. Когда всё завершено, Васиштха и Вамадева докладывают царю: «Сделано». Затем Сумантра приводит Раму; цари разных стран почитают Дашаратху, как Индру. Приход Рамы описывается через его красоту и достоинства; отец обнимает сына, усаживает его и, в благоприятный Пушья-йога, объявляет о даровании ювараджья и наставляет по-царски: обуздание чувств, оставление вожделения и гнева, умиротворение министров и народа, пополнение казны и оружейных запасов, укрепление дружбы и союзов. В конце друзья Рамы сообщают радостную весть Каусалье; она одаривает посланцев. Рама кланяется царю и возвращается в свой дом, а горожане совершают поклонение богам.
अयोध्याकाण्डे चतुर्थः सर्गः — Rāma Summoned; Pushya Coronation Decision
Когда горожане расходятся, Дашаратха вновь собирает совет с министрами и принимает решительное государственное решение: возведение Рамы в сан ювараджи должно состояться немедленно, в благоприятную накшатру Пушья. Он посылает Сумантру привести Раму; повторные призывы вызывают у Рамы тревогу, показывая серьёзность придворного дела и переменчивость дворцовых обстоятельств. Наедине Дашаратха с любовью принимает Раму и излагает основание: цели жизни и ритуальные обязанности им исполнены, и остаётся один долг—совершить посвящение Рамы. Он ссылается на желание народа (prakṛti-icchā), чтобы Рама правил, и добавляет срочную причину: зловещие сны и поражение его родной звезды влиянием грозных грах (Солнца, Марса, Раху), что предвещает опасность для царя. Сочетание народного мандата, благого времени и мрачных знамений требует поспешности: короновать прежде, чем поколеблется ум и прежде, чем возникнут дестабилизирующие случайности. Дашаратха предписывает подготовительные враты: пост, сон на траве дарбха и бдение друзей; отсутствие Бхараты он считает удобным окном, хотя предупреждает о непостоянстве человеческих мыслей. Получив позволение удалиться, Рама тотчас сообщает Каушалье; она показана в благочестии—пранаяма и созерцание Джанардана/Вишну. Следуют радостные благословения; Рама делится грядущей царской удачей с Лакшманой, подчёркивая братское соуправление и внутреннее единство, и затем возвращается вместе с Ситой.
अभिषेकोपवास-आदेशः (Coronation Preparations and the Fast Enjoined)
В Сарге 5 описаны порядок действий и ритуальные приготовления перед намеченным yauvarājya-abhiṣeka — помазанием Рамы на наследное царствование. Царь Дашаратха, наставив Раму о близкой коронации, призывает царского жреца (purohita) Васиштху и поручает ему предписать Раме и Сите upavāsa (пост) с произнесением мантр — священное соблюдение ради благополучия и утверждения законности. Васиштха едет в колеснице, подобающей брахману, к дому Рамы и принимается с должными почестями. Он передаёт любящее намерение царя короновать Раму на рассвете, уподобляя это коронации Яяти, совершённой Нахушей. Рама смиренно принимает наставление; Васиштха ритуально начинает пост и удаляется. Далее повествование охватывает город: улицы Айодхьи омывают, поднимают знамёна, а царские дороги заполняются любопытными горожанами; их общий гул сравнивается с морем. Васиштха возвращается через толпы во дворец, встречается с царём и подтверждает исполнение поручения; придворные встают в благоговении. С дозволения своего наставника Дашаратха распускает собрание и входит во внутренние покои, сияющий в образных сравнениях — как луна среди звёзд, — что подчёркивает напряжённость ночи накануне обряда.
रामाभिषेकपूर्वसज्जा — Preparations for Rama’s Coronation
В 6-й сарге дано двуединое полотно: (1) сокровенная ритуальная дисциплина Рамы и (2) всеобщее движение Айодхьи к грядущему ювараджабхишеке — помазанию наследного царевича. После ухода Васиштхи Рама совершает омовение, приближается к Нараяне и по уставу приносит огненные возлияния топлёным маслом (аджья-хома). Затем он вкушает оставшийся хавиc, хранит молчание и, созерцая в благом святилище Вишну, отдыхает на траве куша вместе с Ситой. В последнюю стражу ночи он поднимается, велит полностью украсить своё жилище, исполняет утренние обряды и слушает, как брахманы читают очищающие мантры; благие возгласы «пуньяха» (puṇyāha) смешиваются с трубными звуками по всему городу. С рассветом горожане начинают украшать Айодхью: поднимают знамёна и флаги на храмах, перекрёстках, улицах, башнях, рынках, домах и в залах собраний. Певцы и лицедеи оживляют звуковую ткань; взрослые и дети беседуют о коронации. Дороги усыпают цветами, окуривают благовониями, а «деревья светильников» расставляют так, чтобы и с наступлением ночи не угасал свет. Селяне со всех сторон стекаются, желая увидеть торжество, и Айодхья наполняется гулом, подобным океанскому. На площадях и в чертогах люди славят решение Дашаратхи поставить Раму — добродетельного, учёного и лишённого гордыни — царём-защитником.
मन्थराप्रवेशः — Manthara Observes Ayodhya and Incites Kaikeyi
Сарга 7 знаменует решающий переход от всеобщего торжества к тайному воздействию. Мантхара, давняя семейная служанка и спутница Кайкейи, непринуждённо поднимается на залитый лунным светом дворец и обозревает Айодхью, готовящуюся к великому царскому обряду: дороги окроплены, цветы рассыпаны, знамёна подняты, в храмах звучат ведические песнопения и инструменты, а народ ликует. Она расспрашивает близкую дворцовую служанку (dhātrī) о причине радости. Та, сияя счастьем, сообщает: царь Дашаратха на следующий день, под созвездием Пушья (Puṣya nakṣatra), совершит посвящение безупречного Рамы в ювараджи — наследного царевича. Эта весть разжигает ярость Мантхары; она спускается с дворца, подобного Кайласе, и предстаёт перед Кайкейи, лежащей в покое. Мантхара пускает в ход принуждающую речь: предупреждает о близкой опасности, говорит о непостоянстве удачи и обвиняет государственную политику в коварстве, чтобы внушить уныние и представить коронацию как гибель Кайкейи (и Бхараты). Кайкейи сперва тревожится, затем радуется посвящению Рамы и даже дарит Мантхаре украшение за «добрую весть», показывая, что изначально не видела соперничества между Рамой и Бхаратой. Тема главы — сила vāk (слова) как политического орудия: публичные обряды дхармы могут быть опрокинуты тайным убеждением и управлением повествованием через страх.
मन्थराकैकेयीसंवादः — Mantharā’s Counsel to Kaikeyī (Ayodhyā’s Succession Alarm)
В Сарге 8 Мантхара ведёт тщательно выстроенное убеждение, представляя близкое ювараджья-абхишека Рамы как угрозу самому существованию Кайкейи и Бхараты. Эпизод начинается с явного разрыва придворной взаимности: Мантхара бросает прочь подаренное ей украшение, показывая отказ от умиротворения и начало продуманного наставления. Она упрекает Кайкейи в неуместной радости и вновь и вновь прибегает к образу «океана скорби», чтобы обратить торжество в предвестие утраты. Затем она выдвигает политический довод: власть после воцарения Рамы укрепится вокруг него, а затем вокруг его сына, и Бхарата окажется оттеснён; совместное царствование изображается как невозможное в управлении. Чтобы усилить срочность, Мантхара предрекает Кайкейи зависимость и унижение перед Каусальей, а Бхарате — лишения, изгнание или даже худшую участь, утверждая, что близость и группировки решают, где защита, а где опасность (Лакшмана с Рамой; Шатругхна с Бхаратой). Кайкейи сперва восхваляет достоинства Рамы — знающего дхарму, сдержанного, благодарного, правдивого — и не принимает тревоги; тогда Мантхара возобновляет предупреждения, рисуя ещё более резкие картины позора. Сарга показывает, как чувство превращают в политическое решение, подготавливая почву для требования даров и для отмены замысла коронации.
मन्थराप्रेरणा—वरद्वय-स्मरणं च (Manthara’s Provocation and the Recalling of Two Boons)
В девятой сарге происходит решающий поворот: Кайкейи, поначалу внимательная к намёкам Мантхары, вспыхивает гневом и утверждается в немедленном решении — отправить Раму в лес и возвести Бхарату на престол. Мантхара превращает прошлое в действенный рычаг, напоминая о войне дэвов и асуров: когда Дашаратха пришёл на помощь Индре, Кайкейи дважды спасла царя, и за это он даровал ей два отложенных дара, которые можно потребовать позднее. Далее совет становится точным предписанием: Кайкейи следует войти в кродхагару (палату гнева), снять украшения, лечь на голую землю, отказаться смотреть на царя и говорить с ним, и потребовать два дара — (1) абхишеку, то есть коронацию Бхараты, и (2) изгнание Рамы в лес на четырнадцать лет. Сарга также передаёт и стратегическую, и чрезмерную похвалу Кайкейи в адрес Мантхары, сопровождаемую изысканными описаниями и образами māyā (обманной уловки), подчёркивая, как убеждение превращает anartha (вредоносный замысел) в artha-rūpa (цель, кажущуюся благой). Так раскрываются механизмы придворного влияния: память, обещание, демонстрация чувств и связывающая сила царского слова.
क्रोधागारप्रवेशः — Entry into the Chamber of Wrath (Kaikeyī’s Protest)
В 10-й сарге показан внезапный психологический и обрядовый разлом вокруг близкого абхишеки (abhiṣeka) Рамы. Кайкейи, извращённо подстрекаемая Мантхарой, решается на продуманную уловку: снимает украшения и гирлянды и ложится на пол в кродхагаре (krōdhāgāra), «палате гнева». Её образ передан резкими сравнениями — с киннари, с отсечённой лианой, с павшей апсарой, — в которых звучат и жалость, и нравственная дисгармония. Дашаратха, распорядившись о коронации и узнав, что весть уже стала достоянием народа, входит в богато убранные внутренние покои Кайкейи; текст разворачивает подробный перечень дворцовой красоты: птицы, музыка, беседки и рощи, утварь из слоновой кости, золота и серебра, подношения яств. Но на ложе царицы нет; привратник сообщает, что она поспешила в палату гнева. Царь, ищущий близости и успокоения, всё сильнее тревожится. Он находит Кайкейи лежащей в неприличной позе, ласкает её и спрашивает, не проклята ли она и не оскорблена ли. Он предлагает врачей, наказания или награды и даже широкие царские полномочия, лишь бы рассеять её страх. В конце Кайкейи, убедившись в его податливости, готовится произнести «неприятное» требование и усилить нажим, превращая ритуальную радость в кризис дхармы, движимый советом, обетом и желанием.
कैकेयीवरप्रार्थना — Kaikeyi Demands the Two Boons
В Сарге 11 Кайкейи, видя, что Дашаратха одолеваем желанием и слабостью, вынуждает его произнести ясную клятву. Царь снова и снова клянётся—призывая даже жизнь и достоинство Рамы—что исполнит любое её желание. Чтобы придать обету высшую торжественность, Кайкейи призывает в свидетели Солнце и Луну, стороны света, планеты, гандхарвов, ракшасов, домашних божеств и всех существ, превращая частное обещание в почти публичный завет. Она напоминает о прежнем эпизоде войны дайва-асура, когда спасла царя и получила два дара, «хранимые как вклад», и теперь требует их как должное. Её два требования сформулированы с процедурной точностью: (1) возвести Бхарату на престол теми же принадлежностями, что были приготовлены для коронации Рамы; (2) отправить Раму в Дандакаранью на четырнадцать лет, чтобы он жил как отшельник в коре и оленьей шкуре, с спутанными волосами. Кайкейи представляет это испытанием царского satya и охраны рода; Дашаратха же, связанный собственными словами, выглядит как человек, попавший в сеть, сплетённую им самим.
द्वादशः सर्गः — Kaikeyi’s Boons and Dasaratha’s Moral Collapse (Ayodhya Kanda 12)
В этом сарге запечатлён мгновенный психологический и нравственный надлом царя Дашаратхи после того, как он слышит «ужасные слова» Кайкеи: изгнание Рамы в лес и возведение Бхараты на престол. Он мечется между неверием — словно это сон или наваждение —, скорбью и гневом; его состояние передано яркими сравнениями: как олень перед тигрицей, как змей, удерживаемый силой мантры. Дашаратха приводит доводы, опираясь на явные добродетели Рамы — правдивость, щедрость, мягкость речи, служение старшим — и видит в требовании Кайкеи нарушение нравственного порядка рода Икшваку. Кайкеи отвечает «правом царского обещания»: дарованные однажды блага должны быть исполнены, иначе рухнет дхармическая слава царя. Она подкрепляет это примерами царей, хранивших обеты, и угрозами причинить себе вред. Речь Дашаратхи затем обращается к последствиям: порицание народа, кризис законности, разорение семьи — Каушальи, Сумитры, Ситы — и его собственное унижение, вплоть до мольбы у ног Кайкеи. Глава завершается его телесным падением, знаменуя переход от раздумья к необратимому действию, ведомому трагедией.
अयोध्याकाण्डे त्रयोदशः सर्गः | Kaikeyi Presses the Boons; Dasaratha’s Lament and Collapse
В 13-й сарге дворцовый спор превращается в сокровенную катастрофу. Дашаратха изображён распростёртым ниц, не привыкшим к унижению; его уподобляют царю Яяти, низвергнутому с небес после исчерпания заслуг, — так обозначается нравственное и душевное падение владыки. Кайкейи, достигнув ближайшей цели, вновь и вновь требует исполнения обещанных даров, внешне показывая страх, но внутренне оставаясь непреклонной. В муке и негодовании Дашаратха защищает достоинства Рамы — красоту, силу, учёность, самообладание, терпение и прощение — и спрашивает, как можно обречь на изгнание в Дандаку того, кто достоин счастья. Он клеймит намерение Кайкейи как жестокое и предвидит ей бесчестье и дурную славу. Само время становится частью повествования: солнце заходит, наступает ночь, но для скорбящего царя она ещё темнее. Он молит Ночь не приводить рассвета или пройти скорее, чтобы ему не видеть Кайкейи. Затем, сложив ладони, пытается умилостивить её, прося милости и дозволения, чтобы Рама получил царство «через неё», обещая ей славу; но Кайкейи остаётся неподвижной. Сломленный горем и повторными потрясениями, Дашаратха падает в обморок; страшная ночь проходит среди его тяжёлых вздохов, и даже обычное пробуждение царя певцами-панегиристами прекращается — знак крушения царского распорядка и порядка.
सत्यपाशः — Kaikeyi’s Demand and the Noose of the King’s Promise
В Сарге 14 кризис коронации обостряется в тщательно выстроенном диалоге Кайкейи и Дашаратхи, словно в договоре, скреплённом дхармой. Кайкейи подходит к царю, лежащему без чувств и корчащемуся от горя, и требует исполнения обещанного дара; если он отступит, она грозит лишить себя жизни (2.14.10). Дашаратха изображён как пленённый, подобно Бали в петле Индры (2.14.11): тело и ум его расшатаны нравственным принуждением и скорбью. Царь отвечает суровым отвержением и заранее говорит о собственных погребальных обрядах; он предостерегает Кайкейи и её сына не совершать salila-kriyā, если они воспрепятствуют abhiṣeka Рамы (2.14.14–17). Между тем наступает рассвет, и ритуальный ход коронации продолжается: Васиштха входит во дворец со всеми церемониальными принадлежностями, а Айодхья описана празднично приготовленной — улицы вымыты, украшены гирляндами и наполнены ароматом сандала и благовоний (2.14.25–30). Сумантра, не ведая о тайной беде, славит царя привычными утренними словами, но тем лишь вновь пробуждает скорбь Дашаратхи (2.14.58–59). Тогда Кайкейи направляет Сумантру позвать Раму, представляя царя просто утомлённым радостным ожиданием, и тем самым приближает повествование к официальной встрече Рамы с требованием.
अभिषेकसज्जा तथा सुमन्त्रस्य प्रेषणम् (Coronation Preparations and Sumantra’s Commission)
В Сарге 15 описывается полная материальная и городская готовность к ювараджабхишеке Рамы. Брахманы, сведущие в Ведах, и царские жрецы бодрствуют и собираются у павильона посвящения; с радостью сходятся министры, военачальники и главы гильдий. Указывается благоприятный час: Пушья при лагне Каркатаке, согласованная с родной накшатрой Рамы. Перечисляются ритуальные и царские предметы: священные воды, взятые у слияния Ганги и Ямуны, а также из иных рек, озёр, колодцев и морей; золотые и серебряные сосуды с лотосовыми украшениями; мёд, простокваша, гхи, молоко, трава дарбха и цветы. Приготовлены опахало из хвоста яка, белый зонт, подобный луне, светлый бык и конь, и величественный слон для царской езды; также восемь украшенных дев, музыканты и певцы славословий. Но даже после восхода солнца собравшиеся сановники не видят Дашаратху. Сумантра входит во внутренние покои, восхваляет династию, призывает божеств даровать победу и побуждает царя подняться и дать аудиенцию. Дашаратха, бодрствующий, но смятённый, спрашивает, почему не исполнено повеление Кайкейи привести Раму, и вновь приказывает Сумантре отправиться за ним. Сумантра идёт по улицам, украшенным знамёнами, слышит разговоры горожан о коронации и достигает дворца Рамы — описанного в протяжённых, драгоценных образах, — где толпятся жители города и деревень с дарами. В завершение он входит в личные покои Рамы.
सुमन्त्रदर्शनम् तथा रामस्य राजदर्शनाय प्रस्थानम् (Sumantra Meets Rama; Rama Departs to See the King)
В этом сарге Сумантра, миновав многолюдные врата женских покоев, входит в уединённую палату. Описывается внутренний дворец, бдительно охраняемый юными воинами с копьями и луками. У дверей Сумантра видит престарелых надзирателей в охряных одеждах; с почтением он объявляет о своём прибытии, и они тотчас сообщают об этом Раме. Сумантра созерцает Раму, сидящего на золотом ложе, умащённого драгоценным сандалом и сияющего, подобно Вайшраване (Кубере). Рядом стоит Сита с опахалом в руке, украшая его, словно «луна, исполненная дивных красок». Поклонившись, Сумантра передаёт весть Дашаратхи: царь вместе с Кайкеи желает немедленно видеть Раму. Рама радуется, предполагая, что речь идёт о совете, связанном с абхишекой — грядущим помазанием и коронацией, — и говорит об этом Сите. Сита произносит благие пожелания и молит богов сторон света о защите Рамы, упоминая также признаки обета посвящения — оленью шкуру и рог. Затем Рама выходит вместе с Сумантрой; увидев у дверей Лакшману со сложенными ладонями, берёт его с собой. Отъезд колесницы изображён как городской праздник: звуки музыки и славословий, гул толпы, дождь цветов, похвалы горожан; широкая дорога полна коней, слонов и колесниц, а грохот колесницы подобен грому, сверкая золотом и драгоценностями. Сарга утверждает общий подъём надежды на коронацию и раскрывает силу нравственного облика Рамы.
रामस्य राजमार्गगमनम् (Rama’s Progress along the Royal Highway)
В 17-й сарге раскрывается широкая городская картина: Рāма едет в колеснице по Айодхье среди ликующих спутников, а народ, густо собравшийся, стремится узреть его. Город и царская дорога украшены по обряду: знамена и вымпелы, курения и агару, груды сандала и благовоний, шелковые ткани, предметы из жемчуга и хрусталя, цветы и пищевые подношения — так что улица становится подобием священного пути, словно ведущего к божественному. Горожане говорят, что одно лишь зрелище Рāмы, восседающего на престоле и шествующего перед всеми, превосходит даже телесные нужды, и тем самым царская власть предстает нравственным и эстетическим идеалом. Рāма слышит благословения и хвалу, но остается спокойным и внутренне непривязанным; он почитает людей по их положению и продолжает путь. Текст подчеркивает притягательную силу его дхармы и сострадания, из-за которой зрители не могут отвести ни глаз, ни мысли; также отмечается его беспристрастная милость ко всем варнам и всем возрастам. Соблюдая этикет ритуального обхода, он держит по правую руку священные перекрестки, храмовые дороги, памятники и святилища; достигает царского дворца, чьи башни сравниваются с облаками, вершинами Кайласы и бледными небесными колесницами. Пройдя охраняемые дворы, он отпускает сопровождающих и входит во внутренние покои близ отца, тогда как ожидающая толпа надеется на его возвращение, подобно океану, ждущему восхода луны.
अष्टादशः सर्गः — Kaikeyī Discloses the Boons: Exile to Daṇḍaka and Bharata’s Consecration
Рама входит во внутренние покои и видит Дашаратху, лежащего на благом ложе: он бледен, сокрушён, а рядом сидит Кайкейи. Поклонившись сперва отцу, затем Кайкейи, Рама замечает, что царь не в силах ни взглянуть на него, ни говорить — лишь произносит «Рама», захлёбываясь слезами и тяжело дыша. Рама с почтительной последовательностью расспрашивает, словно устанавливая причину: не совершил ли он невольно проступка, не страдает ли царь телом или умом, не постигло ли несчастье Бхарату, Шатругхну или цариц, и не сказала ли Кайкейи суровых слов, поколебавших царское сердце. Кайкейи объясняет молчание страхом открыть любимому сыну горькую истину и требует, чтобы Рама исполнил обещание, некогда дарованное ей в виде двух даров. Рама утверждает непреклонное послушание: он войдёт в огонь, выпьет яд или утонет, если так повелит отец — его гуру и благодетель, — и просит назвать царский приказ. Тогда Кайкейи объявляет свои требования: коронацию Бхараты и уход Рамы в лес Дандака на четырнадцать лет, с отказом от намеченной абхишеки и жизнью подвижника — с джата и в аджине. Сарга завершается противопоставлением стойкости Рамы перед жестокими речами и невыразимой муки Дашаратхи от бедствия, обрушившегося на сына, — так обнажается дхармический кризис вокруг истины, обетов и престолонаследия.
एकोनविंशः सर्गः (Sarga 19): Rāma’s Unshaken Acceptance of Exile and Kaikeyī’s Urgency
В этой сарге разыгрывается напряжённый разговор во внутренних покоях (antaḥpura). Рāма принимает требование Кайкейи — слова «подобные смерти» — и не выказывает ни малейшего смятения. Он просит объяснить молчание Дашаратхи и прямо заявляет, что уйдёт в лес, облачившись в кору и нося спутанные волосы, дабы сохранить царское обещание. Рāма утверждает, что послушание слову отца — высшая дхарма, и говорит, что не стремится к богатству, подобно риши, преданным одной праведности. Немедленно запускаются государственные распоряжения: посланцам велено привести Бхарату из дома его дяди по матери. Кайкейи, уверенная в уходе Рāмы, торопит его и даже использует пост Дашаратхи как давление: пока Рāма не уйдёт, царь не будет ни омываться, ни есть. Дашаратха падает, сокрушённый горем; Рāма поднимает его, совершает почтительный обход вокруг отца и Кайкейи и выходит. Повествование подчёркивает невозмутимость Рāмы — его сияние не меркнет, как луна, — и его осторожность скрыть дурную весть от друзей. Он отказывается от царских знаков (зонт, опахала, колесница), обуздывает чувства и входит в покои матери, чтобы сообщить о перемене судьбы; Лакшмана следует за ним со слезами и гневом.
अयोध्याकाण्डे विंशः सर्गः — Rama Enters Kauśalyā’s Antaḥpura; Ritual Preparations and the Shock of Exile
В 20-й сарге показан переход Рамы от публичного пути к сокровенному святилищу антахпуры. Когда Рама уходит со сложенными в почтении ладонями, в женских покоях нарастает смятение: царицы рыдают и винят царя, а Дашаратха, уже истерзанный горем, внутренне рушится, услышав их плач. Рама, сдержанный, но отягощённый судьбой, идёт с Лакшманой через череду дворов: его встречают возгласами победы, он видит учёных престарелых брахманов, почитаемых царём, и проходит мимо бдительных стражей у дверей—женщин, старцев и детей. Женщины спешат сообщить Каушалье о его прибытии. Каушалья изображена в строгой утренней ритуальной дисциплине: в белом шёлке, с обетами, с огненными приношениями и возлияниями, молящаяся о благополучии сына. Перечисляются предметы обряда: простокваша, акшата (целое рисовое зерно), топлёное масло, сладости, подношения, гирлянды, пайяса, кришара, жертвенные дрова (самидх) и полные сосуды воды, утверждая домашне-сакральную атмосферу. Мать и сын встречаются объятием и благословением, и Каушалья ожидает близкого посвящения. Но Рама, с благоговейной скромностью, сообщает о перевороте: Бхарата получит ювараджью, а Рама будет изгнан в Дандакаранью на четырнадцать лет, живя в аскезе лесной пищей. Откровение сокрушает Каушалью: она падает без чувств и долго стенает—страшась унижения перед со-жёнами, не видя жизни без сына и считая свои подвиги тщетными,—тогда как Рама поднимает и утешает её, удерживая напряжение сарги между ритуальной надеждой и нравственной катастрофой.
अयोध्याकाण्डे एकविंशः सर्गः — Lakṣmaṇa’s militant counsel and Rāma’s dharma-based persuasion of Kausalyā
В 21-й сарге Айодхья-канды разворачивается многоголосый нравственный спор в Айодхье о близком лесном изгнании Рамы. Глава начинается с Лакшманы, потрясённого плачем Каусальи: он даёт «уместный по случаю», но воинственный совет — немедленно захватить власть, пригрозить опустошением Айодхьи при сопротивлении и даже говорить о заключении или убийстве Дашаратхи, если царь под влиянием Кайкейи станет «врагом». Затем Каусалья обращается прямо к Раме: отвергает неправедное требование Кайкейи, убеждает его остаться и служить матери как дхарме и предупреждает о духовной гибели, если он уйдёт. Рама отвечает строгим учением о верности обету: он не может нарушить повеление отца; в подтверждение приводит примеры (Канду, сыновья Сагары, Джамадагниев Рама и Ренука), показывая древний прецедент послушания. Рама удерживает Лакшману от насилия, укрощая его кшатрийский порыв, и просит у Каусальи разрешения и благословения, совершая обряды сватьяяны. Он обещает вернуться по исполнении срока изгнания, уподобляя это возвращению Яяти к вновь обретённым небесам. Так глава утверждает иерархию обязанностей: истина, укоренённая в дхарме, выше скорби, гнева и политической выгоды.
अभिषेक-निवृत्ति-उपदेशः (Withdrawal of the Coronation: Rama’s Counsel to Lakshmana)
В Сарге 22 Рāма с невозмутимой ясностью вмешивается, когда Лакшмана вспыхивает гневом из‑за срыва коронации. Лакшмана изображён «шипящим, как царская кобра», с расширенными от ярости глазами; но Рāма останавливает нарастающий порыв и наставляет в dhairya (стойкости, самообладании), предлагая немедленное и разумное действие: без шума и новых препятствий свернуть приготовления к abhiṣeka (ритуалу помазания). Рāма объясняет, что продолжение приготовлений лишь усилит душевную муку Дашаратхи, ибо царь страшится нравственного нарушения: satya — обещанная истина — может остаться неисполненной. Жёсткие слова и решимость Кайкейи Рāма относит к daiva/kṛtānta (воле судьбы), отговаривая от обвинений и мести; даже мудрецы, говорит он, бывают потрясены давлением рока. Так предметы царского обряда — сосуды с освящённой водой — обретают иной смысл, становясь знаком подготовки к аскезе. Рāма утверждает, что жизнь в лесу, если она согласна с dharma, может быть славнее царства; и наставление проводит переход от rājyadharma (долга правления) к tapodharma (обетной дисциплине), сохраняя ненасилие в семье и общественный порядок.
लक्ष्मणक्रोधः—दैवपुरुषकारविवादः (Lakshmana’s Wrath and the Debate on Destiny vs Human Effort)
В Сарге 23 разворачивается напряжённое и тщательно выстроенное нравственное столкновение между Лакшманой и Рамой. Пока говорит Рама, Лакшмана внутренне колеблется между скорбью и радостью, а затем изливает гнев в ярких образах: шипит, как змей, и принимает львиный облик. Он отвергает законность посвящения кого-либо, кроме Рамы, и называет предполагаемую отмену коронации социально постыдной и недопустимой. Лакшмана обрушивается на ссылку на судьбу (daiva), считая её бессильной, и утверждает, что доблесть и человеческое усилие (puruṣakāra) способны «повернуть вспять» рок. Он вновь и вновь обещает сокрушить всякое препятствие коронации Рамы, заявляя, что даже локапалы и три мира не смогут его удержать. Речь его нарастает до угроз жестокой расправы, перечисления оружия и исходов битвы, и завершается предложением полного служения: Раме достаточно назвать врага и повелеть. Рама отвечает утешением, вытирает ему слёзы и подтверждает своё принципиальное следование слову отца как «правому пути» (satpatha). Тем самым повествование возвращается к послушанию, самообладанию и неизменности дхармы.
कौशल्यारामसंवादः — Kausalya–Rama Dialogue on Exile-Dharma
В Сарге 24 раскрывается сокровенная беседа о дхарме между Каушальей и Рамой, когда она видит его непоколебимую решимость исполнить повеление Дашаратхи. Каушалья скорбит, как будто немыслимо, чтобы Рама — привыкший к царскому благополучию — смог жить лесной пищей и суровым бытом; разлуку она изображает огненным образом: она разжигает «шокагни (śokāgni)», огонь горя, питаемый плачем, раздуваемый вздохами и принимающий слёзы как возлияния. Она настаивает, чтобы идти с ним, подобно корове, что должна следовать за телёнком, и затем умоляет взять её в лес как «дикую лань», нежели оставить среди со-жён. Рама отвечает стройным нравственным доводом: Кайкейи уже обманула царя, и если Каушалья тоже оставит Дашаратху, престарелый владыка может не вынести; для жены оставление мужа порицается дхармой. Он наставляет её служить царю с самообладанием, не дать скорби погубить его, чтить домашние и обрядовые обязанности — почитание огненных жертв и брахманов — и в дисциплинированной надежде ждать его возвращения через четырнадцать лет. Не сумев изменить его решения, Каушалья даёт согласие и благословляет его на благополучное возвращение. Она готовится совершить охранительные и благопожелательные обряды ради него, и тем самым повествование переходит от протеста к ритуально освящённой поддержке.
कौशल्याया मङ्गलविधानम् — Kausalya’s Benedictions and Protective Rites for Rama
В Сарге 25 изображено торжественное, обрядовое прощание: Каушалья, подавив скорбь, совершает ачаману (ācamana) и начинает маṅгала-крийи — благопожелательные ритуалы перед уходом Рамы в лес. Она возносит многоступенчатые защитные призывания: к абстрактным хранителям (Smṛti, Dhṛti, Dharma), к богам (Skanda, Soma, Bṛhaspati, Varuṇa, Sūrya, Kubera, Yama), к риши (Саптариши и Нарада), к стражам сторон света и к опорам мироздания — горам, морям, рекам, звёздам и планетам, дню и ночи, заре и сумеркам, временам года, месяцам, годам и делениям мухурты (muhūrta). Она перечисляет и лесные опасности — ракшасов (Rākṣasa), пишачей (Piśāca), людоедов, насекомых, пресмыкающихся и диких зверей — и молит, чтобы ничто не причинило Раме вреда. Каушалья почитает богов гирляндами и благовониями, поручает брахману (brāhmaṇa) устроить священный огонь, приносит возлияния, добывает белые гирлянды и белую горчицу и велит читать сватьяяну (svastyayana), благословляющие гимны. Она даёт дакшину (dakṣiṇā) и произносит примеры благого знамения: Индра, поразивший Вритру, Гаруда, добывший амриту, и три шага Вишну. Она умащает Раму сандалом, возлагает на его голову освящённые остатки подношений и привязывает целебную траву Вишальякарани (Viśalyakaraṇī) как охранную ракшу (rakṣā). Хотя сердце её полно боли, она говорит как радующаяся, многократно обнимает сына, обходит его с почтением, и Рама, коснувшись её стоп, отправляется к жилищу Ситы.
अयोध्याकाण्डे षड्विंशः सर्गः — Rama’s Departure and Sita’s Questions; Disclosure of Exile and Counsel on Courtly Conduct
В этом сарге, после того как Каушалья совершает сватьяяна (svastyayana, благословляющие обряды), Рама с почтением склоняется и направляется к лесному изгнанию, оставаясь «утверждённым на пути дхармы». Он идёт по царской дороге среди народа, и сердца людей волнуются, созерцая его гуны — добродетели и достоинства. В своём доме Сита, завершив домашнее поклонение и аскезы ради ожидаемого помазания, замечает переменившийся цвет лица Рамы и его скорбь. Она задаёт ряд острых вопросов: почему нет зонта, опахал, певцов славословий, благих возгласов, окропления мёдом и простоквашей, министров, глав гильдий, церемониальной колесницы, ведущего слона и золотого трона — почему исчезли внешние знаки абхишеки. Рама раскрывает причину изгнания: прежние дары-обеты, обещанные Дашаратхой Кайкейи, её требование исполнить их во время приготовления к абхишеке, указ о четырнадцати годах в Дандаке и назначение Бхараты ювараджей. Затем он даёт Сите практично-нравственное наставление: не восхвалять его перед Бхаратой, не искать особых почестей, хранить благожелательное поведение; чтить Дашаратху и всех его матерей, особенно истерзанную горем Каушалью; считать Бхарату и Шатругхну близкими, достойными заботы. Он предостерегает не прогневлять царя, ибо правители вознаграждают верную службу и могут отвергнуть даже своих, если те приносят вред. В завершение Рама просит Ситу остаться в Айодхье — стойкой, осторожной в словах и поступках, — пока он уходит в лес.
सीताया वनगमननिश्चयः (Sita’s Resolve to Accompany Rama to the Forest)
В 27-й сарге изложен продолжительный и твёрдый ответ Ситы (Sītā) Раме (Rāma) после того, как он заговорил так, что она сочла это пренебрежением к её законному праву разделить изгнание. Сита утверждает, что лишь жена поистине разделяет судьбу мужа (bhartṛ-bhāgya), а супруг является для женщины неизменным прибежищем в этом мире и в следующем. Она говорит, что родители наставили её в дхарме (dharma), и потому ей не нужны новые поучения о должном поведении. Сита клянётся идти впереди Рамы в трудный, безлюдный лес, даже раздавливая колючки, чтобы облегчить ему путь. Она обещает жить строго и дисциплинированно, питаясь плодами и кореньями, не становясь обузой. Повествование переходит от почти юридических доводов к сердечному обету: разлука с Рамой невыносима — она отвергает даже небеса без него, — тогда как лесная жизнь представляется радостным спутничеством среди рек, гор, лотосовых озёр и дикой природы. В конце, несмотря на её мольбы, Рама остаётся нерешительным и начинает описывать тяготы лесного быта, чтобы отговорить её, подготавливая следующую словесную схватку.
सीतानिवर्तनप्रयत्नः — Rama’s Attempt to Dissuade Sita from Forest Exile
В Сарге 28 Рāма отвечает на мольбы Ситы убедительной речью и поначалу отказывается брать её с собой в лесное изгнание. Как dharmajña и dharmavatsala, он размышляет о реальных тяготах araṇyavāsa и объясняет свой отказ как заботливую предосторожность и защиту, а не как отвержение. Он велит Сите остаться в Айодхье и следовать своему svadharma, говоря, что её послушание принесёт ему внутренний покой. Затем Рāма перечисляет, как доказательство, бедствия леса: пугающие звуки водопадов и львов, свирепых зверей, мутные реки, кишащие крокодилами, колючие и безводные тропы, суровый сон на подстилках из листьев, жизнь на упавших плодах и пост, одежду из коры и спутанные волосы. Он упоминает и ритуальные обязанности перед богами, предками и гостями, омовения трижды в день и ведические подношения из цветов, собранных собственноручно, а также скудость пищи, тьму, ветер, голод, пресмыкающихся и змей, и жалящих насекомых. В итоге он выносит нормативное суждение: лес — «bahudoṣatara», исполненный изъянов и непригодный для Ситы. Заключительный стих отмечает её несогласие и ответ, продиктованный скорбью, подготавливая её возражение в следующем фрагменте.
सीताया वनगमननिश्चयः — Sita’s Resolve to Accompany Rama to the Forest
В Сарге 29 разворачивается длительная убеждающая речь: Сита отвечает на объявление Рамы и на его подразумеваемый отказ взять её с собой в лес. Начав с горя и слёз, она переосмысливает предполагаемые «недостатки» (doṣa) лесной жизни как возможные добродетели, если они разделены в любви и верности. Сита приводит доводы из разных нормативных оснований: повеление старших и нераздельность супружества — разлука с мужем для неё равна смерти; личная безопасность рядом с Рамой даже перед лицом угроз божественного порядка; подтверждённая śruti непрерывность брачного союза, со ссылкой на ведийскую традицию, что жена, переданная с ритуальной водой, принадлежит мужу и после смерти; и предначертанная судьба — прежние предсказания брахмана и женщины-странницы о том, что ей суждено жить в лесу, которые она принимает как уже свершившееся. Её мольба достигает предела и становится ультиматумом: если ей откажут, она выберет яд, огонь или воду. Рама, сдержанный и владеющий собой, не соглашается вести её в пустынный лес и вновь и вновь утешает, стараясь отговорить, тогда как скорбь Ситы передана яркими образами слёз. В южной редакции встречаются повторы блоков стихов (особенно около 2.29.3–4 и 2.29.17–18), усиливающие ключевые утверждения.
सीताया वनानुगमननिश्चयः — Sita’s Resolve to Accompany Rama to the Forest
Сарга 30 посвящена спору о супружеской дхарме, который звучит как утешение и как возражение. Рāма сначала пытается отговорить Сītу от лесного изгнания, но Сītа отвечает решительно: она утверждает исключительную преданность мужу, считает разлуку невыносимой и переосмысливает тяготы леса как утешение рядом с ним — пыль как сандал, трава как мягкое ложе, собранные плоды как нектар. Её речь достигает сурового предела: смерть для неё предпочтительнее оставленности или подчинения враждебным силам в Айодхье. Затем повествование меняет тон: Рāма обнимает и успокаивает её. Он объясняет, что движим сыновним послушанием и святостью отцовского повеления; учит, что родители и гуру — зримое божество, а служение им приносит высочайший плод. Приняв Сītу как sahadharmacāriṇī, спутницу в дхарме, он велит приступить к практическим приготовлениям: раздать украшения, одежды, ложа, колесницы и прочие ценности слугам и брахманам, а также накормить нищих и странствующих подвижников. Сарга завершается радостным исполнением Сītой, превращая эмоциональное противостояние в обрядовое отречение и нравственную готовность к изгнанию.
लक्ष्मणस्य वनानुगमन-प्रतिज्ञा तथा आयुध-संग्रहः (Lakshmana’s Vow to Follow Rama and the Retrieval of Divine Weapons)
Этот сарга выстроен как строгое рассуждение о приоритетах дхармы перед близким уходом Рамы в лесное изгнание. Лакшмана приходит раньше, слышит беседу Рамы и Ситы и, охваченный скорбью, припадает к стопам Рамы, клянясь неизменно сопровождать его. Рама пытается направить его к практической этике: если Лакшмана уйдёт, кто позаботится о Каусалье и Сумитре, особенно при политической уязвимости, возникшей из-за состояния Дашаратхи, связанного страстью, и возвышения Кайкейи? Рама возвеличивает служение старшим и почитаемым (gurupūjā/vṛddha-sevā) как несравненную добродетель и просит Лакшману остаться защитником матерей. Лакшмана отвечает рассудительно: Бхарата, признавая теджас Рамы, будет чтить Каусалью и Сумитру; к тому же Каусалья имеет самостоятельное содержание (тысяча деревень) и материально обеспечена. Он утверждает, что его дхарма исполняется в следовании за Рамой без нравственного нарушения, и предлагает помощь в изгнании: идти впереди с оружием, собирать коренья и плоды, бодрствовать днём и ночью. Рама, довольный, переходит от спора к приготовлениям: Лакшмана должен проститься с друзьями, забрать в доме Васиштхи божественный набор оружия, дарованный Варуной и хранимый и почитаемый там,—луки, доспехи, колчаны с неиссякаемыми стрелами, мечи, покрытые золотом,—и быстро вернуться. Глава завершается исполнением поручения Лакшманой и следующим наставлением Рамы: призвать Суяджню (сына Васиштхи) и других брахманов для обрядов и раздачи милостыни перед уходом, соединяя dāna и должный ācāra с путём изгнания.
द्वात्रिंशस्सर्गः — Gifts to Suyajna and the Brahmins; Trijata’s Petition and Rama’s Charity
В 32-й сарге показано, как Рама перед изгнанием перераспределяет своё богатство, совершая тем самым ритуальное воплощение дхармы. По благому повелению Рамы Лакшмана отправляется к сведущему в Ведах брахману Суйаджне и приглашает его в дом Рамы; Рама и Сита встречают Суйаджну с почтением и обходом вокруг него, как вокруг священного огня. Сита торжественно дарует дому Суйаджны свои украшения и домашние ценности, а Рама прибавляет великие дары, включая слонов. Затем Рама велит Лакшмане почтить выдающихся брахманов — Агастью и Каусику, учителей традиции Тайиттирия, служащих Каусалье, давних слуг, таких как возничий Читраратха, а также группы ведических учеников (Кадха–Калапа, мекхалин-брахмачаринов). Он назначает подношения: коров, повозки, наполненные драгоценностями, быков, одежды, колесницы и слуг; и Лакшмана раздаёт богатства «как Кубера». Рама также приказывает охранять дворцы до его возвращения и велит вынести сокровищницу для иждивенцев и бедных. Кульминацией становится история нищего брахмана Триджаты (Гаргьи): по настоянию жены он приходит просить помощи; Рама шутливо испытывает его силу, предлагая бросить посох, чтобы обозначить меру дара коров, затем утешает его, разъясняет, что его богатство предназначено для брахманов, и завершает милостыню так, чтобы ни один брахман, слуга, бедняк или нищий не остался неудовлетворённым.
त्रयस्त्रिंशः सर्गः — Civic Lament and Rama’s Dutiful Approach to Daśaratha
В этом сарге Рāма и Лакшмана, сопровождаемые Ситой, совершают щедрые подаяния брахманам и направляются к Дашаратхе, показывая изгнание как поступок, совершаемый в рамках ритуальной благопристойности и общественного долга. Сита украшает оружие братьев цветочными гирляндами — домашним и вместе с тем священным жестом, который переосмысляет оружие как орудие дхармы и обязанности, а не завоевания. Улицы переполнены и непроходимы, и горожане поднимаются на крыши, чтобы увидеть тревожное нарушение царского порядка: Рāма идет пешком, без царского зонта. Они высказывают горькие упреки: Дашаратха должен быть «одержим», раз говорит об изгнании; царю не подобает изгонять любимого сына, тем более того, чье поведение «покорило мир». Народ перечисляет шесть достоинств (ṣaḍguṇa) Рāмы — непричинение вреда, сострадание, ученость, благонравие, сдержанность и самообладание — и представляет его как самую сущность дхармы, «корень» человечества, от которого общество — ветви и плод. Их скорбь становится природной метафорой — как водные существа в засуху, как дерево, срубленное у корня; а верность доходит до готовности оставить дома и последовать за Рāмой в лес, словно меняя местами город и чащу как нравственные пространства. Рāма слышит эти голоса, но остается непоколебим; войдя во дворец, он видит удрученного Сумантру и велит ему объявить царю о своем прибытии, сохраняя спокойствие и решимость, продиктованную долгом.
रामदर्शनार्थं दारानयनम् — The Queens Summoned; Rama’s Leave-Taking and Dasaratha’s Collapse
В этом сарге строго выстроенная дворцовая сцена оборачивается кризисом сознания. Рāма велит Сумантре известить Дашаратху о своём прибытии. Войдя, Сумантра видит царя, истощённого скорбью; его состояние передано цепью сравнений: как затмённое солнце, как огонь под пеплом, как высохший водоём. По царскому повелению Сумантра созывает цариц; Каусалья приходит в окружении многочисленной свиты, являя общий траур. Когда царицы собрались, Дашаратха приказывает привести Рāму. Увидев сына, идущего со сложенными ладонями, царь поднимается, бросается к нему и, не дойдя, падает без чувств; дворец наполняется плачем женщин и звоном украшений — звуковым знаком бедствия. Рāма, Лакшмана и Сита поднимают его и укладывают; придя в себя, Рāма торжественно просит отпустить его в Дандакаранью и разрешить Лакшмане и Сите сопровождать его. Дашаратха, связанный «узами истины» и стеснённый давлением Кайкейи, предлагает Рāме занять престол, чтобы избежать клятвы. Рāма отказывается: утверждает сатйю, отрекается от царства и наслаждений и настаивает на полном исполнении даров; царство должно достаться Бхарате. Дашаратха колеблется между благословением и мольбой об отсрочке, прося хотя бы одну ночь. Рāма говорит, что отец божественен даже для богов, что его решение неизменно и что он вернётся через четырнадцать лет. Сарга завершается тем, что Дашаратха вновь сокрушён: обнимает Рāму и теряет сознание; царицы (кроме Кайкейи) и даже Сумантра падают в обморок среди всеобщего рыдания.
सुमन्त्रस्य कैकेयी-निन्दा (Sumantra’s Reproof of Kaikeyi in the Royal Assembly)
В Сарге 35 Сумантра с глубокой взволнованностью выступает в царском собрании: он угадывает намерение Дашаратхи и противостоит упорству Кайкейи, настаивающей на изгнании Рамы. Глава начинается с телесных признаков гнева и скорби — он качает головой, многократно вздыхает, сжимает ладони в кулаки и скрежещет зубами, — а затем следует длительное обличение, подобное «стрелам слов» и «речи-молнии». Сумантра утверждает: если Кайкейи так желает, Бхарата может царствовать; но тогда народ и праведники — брахманы и садху — оставят её, и parivāda (общественное порицание) разнесётся повсюду, если Раму вытолкнут в лес. Он прибегает к пословицам и сравнениям: срубить манго и посадить нимба; молоко не сделает его сладким, и мёд не течёт из нимба — чтобы осудить унаследованный нрав и предостеречь от нарушения пределов должного (amaryādā). Вставлена и краткая этиологическая история о том, как отец Кайкейи получил дар понимать голоса животных, — она служит рамкой для её упрямства и его последствий. Затем Сумантра переходит к наставлению: принять слово царя, исполнить волю мужа и возвести на престол Раму — старшего, щедрого, искусного, верного долгу защитника, — чтобы Дашаратха мог позднее удалиться по древнему обычаю. Сарга завершается тем, что Кайкейи внешне остаётся непоколебимой, показывая пределы убеждения в час кризиса дхармы.
अयोध्याकाण्डे षट्त्रिंशः सर्गः — Daśaratha’s orders for Rama’s escort; Kaikeyi’s fear; the Asamañjasa precedent
Сарга 36 усиливает кризис коронации, превращая его в столкновение порядка и дхармы. Дашаратха, «терзаемый данным обещанием», рыдает и вновь и вновь обращается к Сумантре, отдавая подробные распоряжения о снаряжении Рамы в лес: чтобы с ним шло четырёхчастное войско с драгоценностями, слугами, повозками и оружием, с проводниками по лесу и охотниками, и даже чтобы вместе с ним отправились запасы зерна и царская казна. Затем повествование переходит к реакции Кайкейи: пока говорит царь, её охватывает страх, голос срывается; она утверждает, что Бхарата не примет царство, опустевшее без людей и благополучия. Дашаратха обличает её жестокость, но Кайкейи усиливает нажим, ссылаясь на династический прецедент — Сагара отстранил своего старшего сына Асаманджасу. Старый министр Сиддхартха возражает, рассказывая о преступлениях Асаманджасы против детей горожан, и требует от Кайкейи назвать хоть какую-то истинную вину Рамы; иначе изгнание станет адхармой, способной опалить даже сияние Индры. Сарга завершается скорбным упрёком Дашаратхи «низкому пути» Кайкейи и его решимостью последовать за Рамой, оставив царство и богатства, предоставив Кайкейи «наслаждаться» властью вместе с Бхаратой — слова, тяжёлые от нравственной иронии и отчаяния.
अयोध्याकाण्डे सर्गः ३७ — चीरधारणं, सीतासंकल्पः, वसिष्ठोपदेशः (Bark-Robe Episode and Vasistha’s Admonition)
В 37-й сарге изгнание становится зримым переходом от царской жизни к подвижнической дисциплине через обрядовое облачение в одежды из коры (cīra). Выслушав советы министров, Рāма с благородной винaей обращается к Дашаратхе: отказавшись от наслаждений и привязанностей, он не нуждается ни в свите, ни в воинском великолепии; он просит лишь самое необходимое для лесной жизни. Кайкейи, не стыдясь при всех, приносит коровые одежды и повелевает их надеть. Рāма и Лакшмана снимают дорогие одежды и принимают облик аскетов. Сита, ещё в шёлке, содрогается перед корой; Кайкейи даёт ей одежду из волокон куши. Сита, в слезах и смущении, пытается надеть её, не умея, и спрашивает, как лесные мудрецы носят такие одежды. Тогда сам Рāма закрепляет кору поверх её шёлка, и женщины дворца рыдают, умоляя не принуждать Ситу к суровым тяготам леса. Среди плача вмешивается Васиштха: он укоряет Кайкейи за нарушение приличий и за обман, утверждает, что Сите не обязательно идти, и даже называет её достойной занять трон Рāмы. Он предупреждает: если Ситу принудят, город и царство последуют за Рāмой, а Кайкейи останется править опустевшей землёй. Но, несмотря на властное наставление учителя, Сита остаётся непоколебимой, решив служить возлюбленному супругу, утверждая дхарму супружеской верности и добровольно избранной аскезы.
अयोध्याकाण्डे अष्टत्रिंशः सर्गः — Sita in Bark Garments; Public Outcry and Dasaratha’s Lament
Эта сарга показывает миг изгнания через свидетельство всего народа и через крушение отца. Увидев Ситу в одеждах из коры, хотя она и «под защитой» мужа, жители Айодхьи восклицают против Дашаратхи: дворцовое решение становится публичным нравственным обвинением. Этот шум потрясает царя, ломая его уверенность в жизни и в праведности (дхарме). Дашаратха обращается к Кайкейи с нарастающей силой доводов: Сита, дочь Джанаки, никому не причинила вреда и не должна быть обречена на одеяние отшельницы; если она идет с Рамой, пусть возьмет украшения и необходимое, ибо прежняя клятва не равна нынешней жестокости. Он спрашивает, в чем вина Ситы, и осуждает добавление «тяжких преступлений» сверх изгнания Рамы; подавленный горем, он падает на землю, не находя конца скорби. Когда Рама готовится уйти, он оборачивается и наставляет отца: почитай и береги Каушалью — престарелую, славную и не укоряющую царя, — чтобы она пережила разлуку и не была поглощена сыновней печалью. Так глава сопоставляет суд общины, царскую дхарму между обетом и состраданием и сыновний завет заботиться о оставленных.
एकोनचत्वारिंशः सर्गः — Dasaratha’s Lament, Sumantra’s Commission, and Sita’s Vow of Marital Dharma
В Сарге 39, после того как Рāма появляется в одежде отшельника, Дашаратха и его царицы падают, сокрушённые горем. Царь, подавленный, не в силах встретить взгляд Рāмы и ответить ему; придя немного в себя, он оплакивает причинность кармы и страдание, порождённое уловкой Кайкейи. Затем он отдаёт Сумантре распоряжения: приготовить дорожную колесницу с лучшими конями и сопроводить Рāму за городскую черту. Далее повествование переходит к дворцовому порядку: царь призывает казначея, чтобы обеспечить Ситу на срок лесного пребывания. Приносят украшения и одежды; Сита предстает сияющей в убранстве, озаряющей дворец, словно рассвет. Следует ключевой разговор Каушальи и Ситы: Каушалья излагает традиционную этику супружеской верности и предостерегает от оставления мужа в несчастье. Сита, сложив ладони, отвергает всякое сравнение с непостоянным поведением и утверждает, что супруг — даиватам женщины. Рāма утешает Каушалью, подчёркивает, что изгнание ограничено четырнадцатью годами, и просит прощения у всех цариц за любую невольную суровость. Дворец, прежде звучавший музыкой, наполняется общим плачем: Айодхья переходит от ожидания коронации к обрядовому трауру.
प्रयाणवर्णनम् (Departure from Ayodhya; Civic Lament and the Chariot’s Urgency)
В Сарге 40 показаны и обрядовая сторона, и пронзительная боль расставания. Рāма, Сītā и Лакшмаṇa, сложив ладони, касаются стоп царя и обходят его по кругу, совершая священный ритуал прощания в скорби. Затем Рāма воздаёт почтение Каушалье; Лакшмаṇa следует за ним, почитая и Каушалью, и свою мать Сумитру. Наставление Сумитры утверждает лесную жизнь как продолжение царской дхармы: Лакшмаṇa должен видеть в Рāме отца (Дашаратху), в Сītе — мать, а в лесу — Айодхью, создавая нравственный уклад изгнания. Сумантра, с придворной смиренностью, приглашает Рāму взойти на колесницу и подчёркивает, что отсчёт четырнадцати лет уже начался. Дашаратха даёт одежды, украшения, а также запас оружия и защитного снаряжения, уложенный в колеснице. Когда колесница трогается, жители Айодхьи устремляются вслед, хватаются за борта и умоляют ехать медленнее, чтобы дольше видеть лицо Рāмы; звон колокольчиков, ржание коней и трубные голоса слонов становятся звучанием общего горя. Дашаратха падает без сил, словно его дух затмён, как полная луна под Рāху; народ восклицает, и Каушалья бежит за колесницей. Рāма, не в силах вынести страдания родителей, снова и снова оглядывается, но велит вознице гнать быстрее. Между противоположными приказами — «останься» от царя и «езжай» от Рāмы — Сумантра повинуется Рāме и, услышав упрёк, говорит, что не расслышал, ибо продлевать муку считается нравственно порочным. Сарга завершается советом министров царю не преследовать слишком далеко тех, кого он желает вернуть, тогда как Дашаратха, в поту и сокрушённый скорбью, стоит и смотрит вслед удаляющемуся сыну.
अयोध्यायाः शोकप्रकम्पः (Ayodhya’s Tremor of Grief and Omens)
В Сарге 41 показано, как уход Рамы тотчас отзывается в городе и во вселенной. Когда Рама выходит, сложив ладони в благоговейном жесте, из внутренних покоев дворца поднимаются крики скорби. Дашаратха, уже опалённый разлукой, слышит этот плач и погружается в ещё более глубокое страдание. Плач разрастается от семейного горя до всеобщего расстройства в Айодхье: не возжигают огни агнихотры, в домах прекращается приготовление пищи, рушатся обычные обязанности. Печаль отражается и в животных — слоны роняют корм, коровы отказываются кормить телят, — а человеческие связи слабеют, ибо все мысли обращены лишь к Раме. Далее следует плотный ряд знамений: меркнут звёзды, тускнеют планеты, Вишакха (Viśākhā) видится как бы окутанной дымом, свирепые грахи сбиваются у Луны; стороны света словно заволакивает тьма. Завершается всё образом Айодхьи, «сотрясающейся», как земля, лишённая Индры, — так подчёркивается политико-богословская пустота, возникшая из-за отсутствия законного защитника, и космическое осмысление нарушения дхармы.
द्विचत्वारिंशः सर्गः — दशरथस्य शोक-विलापः तथा कौशल्यागृह-प्रवेशः (Dasaratha’s Lament and Return to Kausalya’s Apartments)
Этот сарга изображает первые мгновения после ухода Рамы. Царь Дашаратха не отрывает взгляда от удаляющейся колесницы: пока виден столб пыли, он не в силах отвести глаза; когда исчезает и пыль, он падает на землю, сокрушённый горем. Каусалья поднимает царя, покрытого пылью, и ведёт его обратно во дворец. Его раскаяние разгорается через религиозно-правовые сравнения: он словно горит, как виновный в убийстве брахмана, или как прикоснувшийся к огню; сияние его лица меркнет, как солнце при затмении. Он сетует, что остались лишь следы копыт, тогда как Рама уже не виден, и воображает принца, привыкшего к сандаловой пасте и мягким подушкам, теперь спящим у корней дерева, с деревом или камнем вместо изголовья. Его скорбь простирается и на Ситу, не знающую лесной жизни и пугающуюся рёва диких зверей. В резком нравственном разрыве он отвергает Кайкеи: не принимает её прикосновения и отрекается даже от брачного союза, произнося горькое пожелание о погребальных подношениях Бхараты. Окружённый горожанами, он входит в зловеще притихшую Айодхью и в дворец, опустевший без Рамы, Ситы и Лакшманы. Сдавленным голосом он просит слуг отвести его к Каусалье — единственному утешению. В полночь, в ночи, подобной смерти, он признаётся, что его взор всё ещё следует за Рамой и потому он не может ясно видеть Каусалью; она сидит рядом, вздыхая и причитая.
कौशल्याविलापः — Kausalya’s Lament and the Vision of Rama’s Return
В 43-й сарге Каушалья, охваченная скорбью, обращается к Дашаратхе, лежащему в полном изнеможении — и телесном, и душевном. Поступок Кайкейи она осмысляет через образ змеи: кривой ход, выпущенный яд и опасность враждебного существа, поселившегося внутри дома; так политическая несправедливость предстает как нравственная и символическая угроза дхарме. От упрека она переходит к тревожному предвидению: ей мерещится, как Рама, Сита и Лакшмана уходят в лес, не привыкшие к лишениям, лишенные царских удобств и вынужденные питаться плодами и кореньями. Затем глава разворачивается в протяжный рефрен «когда…?», рисуя желанное возвращение: Айодхья ликует под поднятыми знаменами, толпы осыпают царскую дорогу жареным зерном, а братья входят с оружием и благоприятными украшениями. Материнская тоска достигает вершины в надежде увидеть Раму вернувшимся игривым, как малое дитя, — в резком контрасте с нынешним отчаянием. Наконец, она винит себя по закону кармы — за прежний грех против коров и телят — и заключает, что жизнь едва возможна без встречи с единственным сыном; горе уподобляется пожирающему огню, как летнее солнце, иссушающее землю.
सुमित्रोपदेशः — Sumitra’s Consolation to Kausalya
В Сарге 44 царица Сумитра утешает скорбящую Каусалью после того, как Рама отправился в лесное изгнание. Сумитра убеждает, что плач излишен: Рама непоколебим в дхарме и истинно исполняет обет Дашаратхи; а деяния, совершаемые мудрыми, приносят заслугу и плод даже после смерти (pretya-phala). Она укрепляет уверенность Каусальи последовательными заверениями: рядом с Рамой — благородный Лакшмана, готовый защищать его оружием; а Сита сознательно избрала разделить тяготы. Затем Сумитра рисует космический образ, будто сама природа — ветерок, луна и солнце — будет сопровождать и хранить Раму. Далее она утверждает непобедимость и законность Рамы: божественные оружия, полученные им от Вишвамитры, враги, поражаемые в пределах полёта его стрел, и несомненность будущего возвращения и коронации. Сумитра вновь и вновь предвосхищает сцену встречи — Рама склоняется к стопам Каусальи, слёзы скорби сменяются слезами радости — и горе Каусальи тотчас рассеивается, как тонкое осеннее облако.
अयोध्यावासिजनानुरागः — The People and Brahmins Follow Rama toward Exile
В Сарге 45 показан отклик народа и ритуальной общины на уход Рāмы в лесное изгнание. Жители Айодхьи остаются преданными и продолжают следовать за его колесницей, даже когда царская свита и друзья пытаются силой отправить их назад. Рāма обращается к ним с отеческой лаской, направляет их верность к Бхарате и призывает повиноваться царскому повелению, утверждая, что устойчивость города — часть дхармы. Но именно из‑за непоколебимой праведности Рāмы тоска подданных по его царствованию лишь усиливается. Старые брахманы — старшие мудростью, возрастом и духовной силой — издали скорбят и даже умоляют коней повернуть обратно, говоря, что владыку с очищенной решимостью следует везти к городу, а не в лес. Тронутый состраданием, Рāма сходит с колесницы и идет пешком вместе с Ситой и Лакшманой, чтобы не оставить брахманов позади. Брахманы заявляют также, что за ним следует весь брахманский чин, неся на плечах священные огни; они дают ему тень зонтами, обретенными в жертвоприношении Ваджапея, и настаивают, что их решение неизменно: если Рāма отступит от дхармы, что останется от пути праведных? Они просят его вернуться, ссылаясь на незавершенные жертвы и на преданность всех существ — даже деревьев и птиц. Река Тамаса предстает как символическая преграда, а Сумантра заботится о конях у ее берегов, отмечая пограничную остановку между городом и лесом.
तमसातीरवासः — Night on the Bank of the Tamasa and the Stratagem to Elude the Citizens
В Сарге 46 первая ночь изгнания показана как строгий и тщательно устроенный переход от городского мира к лесной глуши. Рāма останавливается на прекрасном берегу Тамасы, спокойно наставляет Лакшману и избирает аскезу: довольствуется одной водой, хотя в лесу есть пища, тем самым являя добровольное самоограничение, а не вынужденную нужду. Сумантра заботится о конях, совершает вечернее почитание (sandhyā-upāsanā) и устраивает на берегу постель из листьев; Рāма засыпает рядом с Ситой и Лакшманой, а Лакшмана бодрствует, прославляя перед Сумантрой добродетели Рāмы до рассвета. На заре Рāма видит горожан, спящих под деревьями, и понимает, что их преданность может обернуться для них самих пагубной решимостью. Он формулирует принцип rājyadharma: подданных следует избавлять от страдания, а не отягощать бедой князя. Поэтому он предлагает уйти, пока они спят. Чтобы предотвратить погоню, Рāма велит Сумантре сначала направить колесницу на север, а затем сделать круг и вернуться, сбив с толку пауров (paurāḥ). Путники садятся в запряжённую колесницу, переправляются через стремительную Тамасу с водоворотами и выходят на благой, «безколючий» тракт к лесу подвижничества (tapo-vana), где изгнание предстает и нравственным выбором, и продуманным действием.
अयोध्यायाः पौरविलापः (Lament of the Citizens of Ayodhya on Rama’s Absence)
На рассвете жители Айодхьи понимают, что Рама больше не виден, и их сознание поражено оцепенением: скорбь описывается как утрата воли и даже способности узнавать. Они мечутся в разные стороны, разыскивая хоть какой‑нибудь след, проклинают сон, притупивший их бдительность, и возносят общий плач: Рама был для них отеческим защитником, и без него жизнь кажется лишённой смысла. Их речи доходят до крайности — до желания смерти или самосожжения — как до неизбежного следствия разлуки с нравственным средоточием города. Они пытаются идти по следам колесницы, но, пройдя немного, теряют путь; исчезновение ratha-mārga становится зримым знаком того, как судьба преграждает дорогу. Утомлённые, они возвращаются в Айодхью, с трудом входят в богатые дома и от горя не узнают даже своих родных. Сарга завершается многослойными сравнениями: Айодхья без Рамы подобна реке, из которой Гаруда изгнал змей, небу без луны и океану без воды — поэтическим образам космической лишённости.
अयोध्यायाः शोकवर्णनम् (Ayodhya’s Lament and Civic Desolation)
В Сарге 48 изображено состояние Айодхьи после того, как горожане проводили Раму и затем вернулись. Народ показан ослеплённым слезами и желающим смерти, словно жизненное дыхание покидает их. Домашний уклад рушится: плачут дома, женщины язвительно упрекают мужей, а привычные знаки благополучия—торговля, приготовление пищи, празднества и даже радость рождения ребёнка—теряют смысл. Одновременно текст возвышает тех, кто сопровождает Раму—Лакшману вместе с Ситой—и представляет саму природу как гостеприимное царство: леса, реки, горы, цветущие деревья и водопады будут «почитать» Раму как любимого гостя, даруя несезонные цветы и чистые воды. Женщины предлагают разделить служение: женщины—Сите, мужчины—Раме, превращая изгнание в подвижную общину заботы. Затем звучит резкая политическая нота: граждане осуждают неправедное правление Кайкейи, предвидят гибель царства без вождя и ожидают смерти Дашаратхи и последующих рыданий. В сжатой похвале перечисляются добродетели Рамы. С наступлением вечера прекращаются жертвенные огни и чтение священных текстов, закрываются рынки; Айодхья кажется беззвёздной, потемневшей и уменьшившейся, как океан с убылой водой—городской образ истощения дхармы.
एकोनपञ्चाशः सर्गः (Sarga 49): Rāma’s Night Journey Beyond Kosala and the Charioteer Address
В этом сарге описывается стремительное продвижение Рамы в последнюю часть ночи: вспоминая повеление Дашаратхи, он воспринимает изгнание как сознательно хранимый обет дхармы, а не как простое изгнание из дома. На рассвете, совершив благочестивую утреннюю сандхью, он достигает и пересекает границы Косалы, слыша, как жители деревень порицают решение Дашаратхи, продиктованное страстью, и осуждают нарушение приличий Кайкейи; голоса народа становятся внешней нравственной проверкой царского дома. Далее глава переходит к пути: Рама переправляется через священную реку Ведашрути (Vedāśruti) и направляется на юг, к стороне света, связанной с Агастьей (Agastya). После долгого пути он пересекает прохладноводную Гомати (Gomati) с болотистыми берегами, где пасётся скот, а затем — Сьяндику (Syandikā), звучащую криками павлинов и песнями лебедей. Рама показывает Сите обширные земли, которые предание связывает с даром Ману Икшваку (Ikṣvāku), вплетая политическую географию в память династии. Не раз обращаясь к вознице как к «суте» (sūta), он говорит сладостным, «лебединым» голосом (haṃsamattasvara), выражает тоску по цветущим рощам Сарайю и размышляет об охоте как о забаве кшатриев и царей-мудрецов: приятной, но не главной для него, — соединяя воинскую традицию с самообладанием.
गङ्गादर्शनम् तथा गुहसमागमः (Vision of the Gaṅgā and Meeting with Guha)
В 50-й сарге, перейдя благодатные земли Косалы, Рама обращается к Айодхье и совершает торжественное прощание с городом и его божествами-хранителями. Народ, провожая его взглядом, рыдает, пока он не скрывается из виду. Затем повествование украшенно описывает счастливую Косалу: её ритуальные знаки (yūpa, caitya), изобилие полей, бесстрашную городскую жизнь и звучание ведийского чтения — как свидетельство того, что праведное правление поддерживает священную культурную среду. Далее Рама созерцает святую Гангу, изображённую тонкими сравнениями и через её космическое происхождение: исходящую от стопы Вишну, удержанную в джата Шивы и нисведённую на землю подвигом тапаса Бхагиратхи. Достигнув Шрингиберапуры, он решает остановиться у дерева ингуди; приходит Гуха, царь нишадов и близкий союзник, с гостеприимством предлагая своё царство. Рама, следуя аскетической дисциплине, отвергает дары и просит лишь корм и воду для коней Дашаратхи; ночь проходит, и Гуха бодрствует на страже, подчёркивая дружбу, самообуздание и долг защиты на пороге лесной глуши.
अयोध्याकाण्डे एकपञ्चाशः सर्गः — Guha’s Vigil and Lakṣmaṇa’s Lament (Night on the riverbank)
Сарга 51 — ночная сцена у речного берега в стане изгнания, где сходятся охрана и скорбь. Гуха, тронутый бессонной стражей Лакшманы ради безопасности Рамы, предлагает ему приготовленное ложе и обещает вооружённую защиту вместе со своими родичами, показывая, что дружба (sauhṛda) есть долг, согласный с дхармой. Лакшмана отвергает покой. Он говорит, что нет для него никого дороже Рамы, и пока Рама с Ситой лежат на траве, ему невозможно ни уснуть, ни вкусить мирских удовольствий. Далее повествование переходит в плач и предвидение: Лакшмана ожидает смерти Дашаратхи от несбывшегося желания коронации, предчувствует падение Каушальи и воображает, как Айодхья умолкнет — её городской гул иссякнет от изнеможения и траура. Краткое напоминание о праздничном благополучии города усиливает трагедию, противопоставляя идеальный порядок близкой утрате. Ночь проходит, и Лакшмана всё ещё скорбит; Гуха, услышав правдивый рассказ, произнесённый ради блага народа, плачет под тяжестью общего страдания — дружба становится проводником общинной боли и дхармического единения.
गङ्गातरणम्, सुमन्त्र-प्रतिनिवर्तनम्, जटाधारणम् (Crossing the Gaṅgā; Sumantra’s Return; Adoption of Ascetic Signs)
В 52-й сарге на рассвете Рāма начинает движение к священной Гангe (Gaṅgā) и с ясной распорядительностью направляет Лакшману, Ситу и спутников. С сострадательной твёрдостью он отпускает Сумантру, велит ему без небрежения служить Дашаратхе и укрепить порядок престолонаследия при дворе: призвать Бхарату и обеспечить справедливое отношение ко всем царицам, особенно — почтение к Каушалье. Скорбь Сумантры становится признаком гражданского страдания: он предвидит муку Айодхьи при виде пустой колесницы и просит позволения сопровождать изгнанников, даже угрожая самосожжением. Рāма удерживает его рассудительной государственной мудростью: необходимо, чтобы Кайкейи убедилась в подлинности изгнания. Гуха предоставляет лодку. Рāма просит жизни, сообразной ашрамному укладу, и принимает знаки отречения: спутывает волосы в джату (jaṭā) с помощью млечного сока баньяна; Лакшмана делает то же. Они переправляются через стремительно текущую Гангу; Сита приносит торжественный обет-молитву реке, обещая будущие почитания при благополучном возвращении. Достигнув южного берега, Рāма устанавливает порядок охраны в пути: Лакшмана впереди, Сита посередине, Рāма позади — знак дисциплинированной этики лесного странствия и взаимного оберега.
पञ्चाशत्तमः सर्गः (Sarga 53) — Rāma’s Lament, Vigil for Sītā, and Lakṣmaṇa’s Consolation
В этом сарге показана первая ночь изгнания вне людских селений — как обрядовый переход и нравственное испытание дхармы. Достигнув дерева, Рāма совершает вечерние обряды сандхьи, обращённые к западу, и наставляет Лакшману нести ночную стражу, ибо безопасность и благополучное сохранение (йогакшема) Ситы зависят от их бдительности. Лёжа на земле, хотя достоин царской роскоши, Рāма размышляет об Айодхье: о страдании Дашаратхи, о честолюбии Кайкейи и о политическом будущем, где Бхарата может править единовластно. Рāма излагает урок правления: когда kāma (вожделение) подавляет artha и dharma, царь, оставивший праведность ради наслаждения, быстро падает — как видно по нынешнему разорению Дашаратхи. Его плач становится личным: тревога за Каушалью и Сумитру, предложение Лакшмане вернуться и защитить матерей, и упрёк себе за то, что он принёс Каушалье горе в миг, когда должна была исполниться радость. Завершает речь этика самообуздания: хотя Рāма говорит, что способен стрелами покорить Айодхью и всю землю, он отвергает бессмысленное проявление силы и отказывается от коронации из страха перед адхармой и заботы о мире ином. Когда Рāма умолкает со слезами, Лакшмана отвечает верностью и утешением: Айодхья без Рāмы — как ночь без луны, и ни он, ни Сита не могут жить в разлуке с ним. Затем трое устраиваются на приготовленном ложе под ньягродхой (баньяном), и Рāма принимает решимость Лакшманы разделить весь лесной срок, следуя предписанной лесной дхарме; в пустынной чаще братья остаются бесстрашны, подобно львам.
भरद्वाजाश्रमप्राप्तिः — Arrival at Bharadvāja’s Hermitage and Counsel toward Citrakūṭa
В Сарге 54 повествование переходит от пути к беседе в ашраме в Праяге, у священного слияния Ганги (Gaṅgā) и Ямуны (Yamunā). Проведя благую ночь под могучим деревом, Рама, Сита и Лакшмана идут через обширный лес к сангаму, любуясь незнакомыми и чарующими местами. Увидев дым жертвенного огня, они понимают, что рядом обитель подвижников, и к вечеру достигают ашрама мудреца Бхарадваджи (Bharadvāja). Трое почтительно ждут поодаль, затем входят и совершают поклонение риши, изображённому как строгий в обетах, соблюдающий огненные ритуалы и наделённый духовным прозрением. Рама торжественно представляет себя, Ситу и Лакшману, объясняет изгнание и намерение жить в лесу, питаясь кореньями и плодами согласно дхарме. Бхарадваджа оказывает им гостеприимство: подносит arghya, воду, припасы и ночлег, принимая их среди учеников, отшельников и лесных существ. В разговоре мудрец предлагает им устроиться близ святого слияния, но Рама отказывается, предвидя частые посещения людей из окрестных селений, и просит более уединённое место, удобное для Ситы. Тогда Бхарадваджа советует знаменитую гору Читракута (Citrakūṭa), в десяти krośa, восхваляя её святость, природное изобилие и возвышающее душу зрелище. Он разрешает им выступить на рассвете и вновь утверждает Читракуту как достойное лесное жилище.
चित्रकूटमार्गोपदेशः — Instructions for the Chitrakuta Route and the Yamuna Crossing
В Сарге 55 намечается переходный путь от ашрама Бхарадваджи к Читракуте. Переночевав, Рама и Лакшмана воздают мудрецу почтение, и Бхарадваджа дает точные наставления: дойти до слияния Ганги и Ямуны, затем идти вдоль Калинди (Ямуны), текущей на запад, найти древнее место брода, соорудить плот и переправиться. Он указывает также на могучий ньягродха (баньян), связанный с присутствием сиддхов, и предписывает Сите совершить там благие призывания. Далее наставление становится действием: братья строят большой деревянный плот—связанные бревна, настил из бамбука и покрытие из уśира—а Лакшмана устраивает удобное сиденье. Рама помогает скромной Сите взойти на плот и размещает на нем одежды, украшения, утварь и оружие. На середине реки Сита приветствует священные воды и дает обет вновь совершить поклонение по благополучном возвращении; затем они достигают южного берега. После переправы Сита обходит баньян по часовой стрелке и молится о свершении обета Рамы и о встрече с Каушальей и Сумитрой. Рама велит Лакшмане идти впереди вместе с Ситой, а сам следует позади с оружием, и просит удовлетворять ее любознательность о растениях. Сарга завершается радостью Ситы от красоты Ямуны, лесными сборами братьев и выбором подходящего жилища у реки, где дхарма, ритуальный жест и точность описания местности соединяются в ясный путевой образ.
चित्रकूटगमनम् तथा पर्णशालाप्रवेशः (Arrival at Chitrakuta and Establishing the Leaf-Hut)
Когда миновала ночь, Рāма мягко пробудил Лакшману и дал знак, что пора продолжать путь, прислушиваясь к благим звукам леса. Следуя дороге, указанной мудрецом (Бхарадваджей), они направились к Читракуте; по пути Рāма обращал внимание Ситы на изобилие времени года — цветущие деревья, соты с мёдом, птиц и слонов, — представляя эту местность и убежищем, и местом строгой, упорядоченной жизни. Достигнув горы, Рāма признал её пригодной для пребывания: здесь есть вода, коренья и плоды, и рядом живут великие риши. Они подошли к ашраму Вальмики, с почтением поклонились и были радушно приняты и усажены. Рāма велел Лакшмане построить прочную хижину из листьев. Когда она была готова, Рāма установил обряды vāstu-śamana — умиротворение божества-хранителя жилища: подношение оленины, чтение мантр, омовение и bali нескольким божествам (Вишведевам, Рудре, Вишну). Он устроил алтари и места священного огня, подобающие обители отшельников, умилостивил лесных существ подношениями, и затем трое вместе вошли в хижину, словно боги, входящие в Судхарму, завершая всё тихой радостью среди богатой лесной природы.
सप्तपञ्चाशः सर्गः — Sumantra’s Return to Ayodhya and the Palace’s Lament
В 57-й сарге повествование возвращается в Айодхью через взгляд Сумантры после того, как Рама позволил ему проститься на берегу Ганги. Гуха, проводив Сумантру и беседуя с ним до тех пор, пока Рама не достиг южного берега, возвращается домой, сокрушённый горем. Сумантра спешит обратно, минуя леса, реки, озёра, деревни и города, и на третий день к сумеркам прибывает в Айодхью, находя её безмолвной и лишённой радости. Толпы устремляются к нему с вопросом: «Где Рама?» Жители города оплакивают, что больше не увидят праведного царевича на жертвоприношениях (яджнях), свадьбах, собраниях и благотворительных раздачах, вспоминая его отеческое правление. Войдя во дворец, Сумантра проходит через переполненные дворы; женщины в домах и царских покоях рыдают, глаза их полны слёз; среди жён Дашаратхи слышны шёпоты о том, как трудно будет обратиться к Каусалье. Наконец Сумантра предстает перед царём и дословно передаёт послание Рамы. Дашаратха, подавленный скорбью, лишается чувств и падает. Внутренние покои взрываются плачем; Каусалья, поддержанная Сумитрой, поднимает павшего царя, убеждает его без страха расспросить вестника (Кайкейи отсутствует), а затем сама падает без сил — и скорбь вновь охватывает весь город.
अष्टपञ्चाशः सर्गः (Sarga 58) — Daśaratha Questions Sumantra; Messages from the Forest Threshold
Придя в сознание, царь Дашаратха призывает Сумантру, желая получить точные вести о Раме. Его расспросы цепляются за вещественные подробности — где Рама сидел, где спал и что ел, — ибо в горе конкретный рассказ становится заменой утраченного присутствия. Сумантра подходит со сложенными в анджали ладонями и описывает государя состарившимся, покрытым пылью, вздыхающим, как только что пойманный слон, — телесный образ крушения власти. Сумантра передаёт дхармическое поведение Рамы у порога леса: с опущенной головой и в анджали Рама велит передать приветствия и расспросы о здравии во внутренние покои, особенно Каусалье. Он наставляет соблюдать регулярность обрядов, служить Дашаратхе «как богу», хранить смирение среди со-жён и бережно поддерживать отношения с Кайкейи. Он также излагает раджадхарму относительно Бхараты: относиться к нему как к царю, сообщать о благополучии и советовать одинаково чтить всех матерей и повиноваться престарелому монарху. Затем повествование переходит к гневу Лакшманы и его нравственному протесту против изгнания; Сита сперва оцепеневает, а при уходе Сумантры разражается слезами. Сарга завершается картиной: Рама плачет со сложенными ладонями, Лакшмана поддерживает его, а Сита смотрит на царскую колесницу — образ разлуки, где личная скорбь сливается с этикой долга.
एकोनषष्ठितमः सर्गः (Sarga 59): सुमन्त्रवाक्यं, अयोध्याविषादः, दाशरथिशोकसागरः
В 59-й сарге продолжается рассказ Сумантры царю Дашаратхе после того, как Рама и Лакшмана направились к Праяге, переправившись через Гангу в одеждах отшельников. Возничий повествует о своём бессильном возвращении: Лакшмана сторожит Раму; кони отказываются идти по дороге, словно «проливая горячие слёзы»; а Сумантра ждёт вместе с Гухой, надеясь, что их позовут обратно. Затем скорбь приобретает вселенский размах: деревья, реки, пруды, леса и сады кажутся увядшими и раскалёнными, будто царство и природа отражают бедствие Рамы. Въезжая в Айодхью без Рамы, Сумантра видит всеобщее траурное молчание: нет приветствий, слышны лишь частые вздохи, женщины плачут в домах и дворцах, и одинаковая боль охватывает друзей, врагов и равнодушных горожан. Дашаратха, захлёбываясь слезами, обвиняет себя: он поспешил «ради женщины», не посоветовавшись ни с кем, винит подстрекательство Кайкейи и вспоминает разрушительную силу судьбы. Он умоляет Сумантру отвезти его к Раме, говоря, что не может прожить и мгновения, не увидев Раму (и Ситу). Сарга завершается развернутой метафорой «океана скорби»: Кайкейи — как огненная пасть кобылицы, слова Мантхары — как крокодилы, слёзы — как пена; после чего Дашаратха падает без чувств, а Каусалью охватывает новый страх.
षष्टितमः सर्गः — Kausalyā’s Lament and Sumantra’s Consolation (Sītā’s Fearless Forest-Life)
В этой сарге разыгрывается диалог, рождённый скорбью: царица Каусалья, дрожа и теряя телесную устойчивость, обращается к возничему Сумантре и требует немедленно отвезти её к Раме, Сите и Лакшмане, говоря, что не сможет жить в разлуке с сыном. Сумантра, сложив ладони в почтении, отвечает продуманным утешением: он просит оставить отчаяние, представляет лесную жизнь Рамы как принципиальное терпение, совершаемое по дхарме, и описывает служение Лакшманы как дисциплинированный долг, приносящий духовную заслугу. Затем он говорит о поведении Ситы: она не выглядит подавленной, напротив — уверенно держится в пустынной чаще, словно дома; с лёгкой игривостью расспрашивает о селениях, реках и деревьях, а сердцем пребывает в Раме, так что Айодхья без него кажется ей дикой пустошью. Сумантра восхваляет неувядающее сияние Ситы, несмотря на тяготы пути, её образы лотоса и луны, её простые, но светлые стопы и бесстрашную поступь под защитой Рамы даже среди хищных зверей. Глава завершается утверждением о непреходящей славе такого поведения; однако, хотя совет и уместен, материнская печаль Каусальи не утихает, и она вновь и вновь взывает к своему возлюбленному сыну.
कौसल्याविलापः — Kausalya’s Lament and Ethical Analogies on Kingship
В этой сарге, когда Рама уходит в лес, Каусалья, охваченная нестерпимой скорбью, изливает перед царём Дашаратхой поток речей. Прежде всего она вопрошает, как Рама, Сита и Лакшмана вынесут тяготы лесной жизни: нежность Ситы, привыкшей к царским усладам, грубую лесную пищу, жар и холод, опасности и грозные рыки чащи. Затем она называет решение Дашаратхи «делом без милосердия» и утверждает, что его близкие достойны счастья. Она также намекает, что отказ Бхараты от царства невозможен, и приводит ряд нравственных сравнений: как на шраддхе (śrāddha) сначала кормят своих родных, а потом ищут лучших брахманов, и те не принимают «поздней трапезы»; как тигр не берёт добычу, уже отнятую другим; как жертвенные вещества яджны (yajña) не подлежат повторному употреблению. Так и царство, «вкушённое другим», не должно быть принято. Этими образами она раскрывает достоинство Рамы и его стойкость в дхарме: он не стерпел бы бесчестья и в гневе мог бы рассечь даже горы, но из почтения к отцу не решается поднять руку на Дашаратху. В конце излагается опора женского долга—муж, сын и родня—и проявляются чувство оставленности Каусальи и её мысль о саморазрушении.
अयोध्याकाण्डे द्विषष्टितमः सर्गः — Kausalyā consoles Daśaratha; grief, remorse, and nightfall
В 62-й сарге, после суровых слов Каусальи, сказанных в гневе и скорби, Дашаратха приходит в крайнее смятение и падает без чувств. Очнувшись, он тяжело и горячо вздыхает, и его ум обращается к раскаянию: к боли разлуки с Рамой присоединяется воспоминание о прежнем грехе — он некогда по ошибке, стреляя «шабдаведхином» (стрелой, наводимой по звуку), убил сына риши, — и потому бремя вины и утраты становится двойным. Дрожа и поникнув, он складывает ладони и умоляет Каусалью не говорить с ним горько, ибо для женщин, стоящих в дхарме, супруг — как зримое божество, и не следует поражать словами того, кто уже сокрушён. Гнев Каусальи сменяется состраданием: она проливает обильные слёзы, совершает анджали над головой и просит у царя прощения, признавая, что материнская скорбь толкнула её на недолжную резкость. Затем она произносит наставление о шоке (скорби): она разрушает стойкость, знание и всякую устойчивость; это величайший враг, терпеть его труднее, чем удар противника. Даже подвижники и учёные теряют ясность, когда ум погружён в печаль. Ей кажется, что пять ночей изгнания — как пять лет, а растущая тоска подобна океану, поднимающемуся от потоков рек. Пока звучат эти трогающие сердце слова, меркнут солнечные лучи и наступает ночь; Дашаратха, немного утешенный, но всё ещё подавленный, подпадает под власть сна.
दशरथस्य शोकानुचिन्तनं शब्धवेधि-दोषस्मरणं च (Daśaratha’s grief, karmic reflection, and the remembered ‘śabdavedhī’ misdeed)
В 63-й сарге Дашаратха, пробудившись после изгнания Рамы, оказывается целиком охвачен скорбью. Обратившись к Каусалье, он произносит назидание о карма-пхале: деяющий неизбежно получает плод своего деяния, а тот, кто начинает поступки, не взвесив пользы и вины, подобен ребёнку. Он поясняет это образом: срубить манговые деревья и поливать палаша (киṃшука), а раскаяться лишь в пору плодоношения; так и он сам, говорит царь, изгнал Раму в миг, когда жизнь должна была принести плод. Затем он рассказывает давний случай, ставший причиной нынешнего падения. В сезон дождей, охотясь у реки Сарайю, он в темноте подстерёг у водопоя и, обманутый звуком, пустил стрелу, думая, что целится в слона. Крик открыл, что он поразил юного аскета, пришедшего за водой для своих слепых, престарелых родителей. Умирая, лесной отшельник скорбит о несправедливом насилии над отречённым и больше всего — о грядущих страданиях родителей; он просит Дашаратху испросить у них прощения, чтобы избежать проклятия, и велит вынуть стрелу. Царь мучится: оставить — значит причинять боль, вынуть — значит принести смерть; он вынимает стрелу, и юноша умирает. Так в одном кармическом повествовании соединяются сезонные картины природы, нравственная причинность и психология раскаяния, ведущие к беде Дашаратхи.
शब्दवेध्य-अनर्थः, ऋषिशापः, दशरथस्य प्राणत्यागः (The Sound-Target Tragedy, the Sage’s Curse, and Dasaratha’s Death)
В этой сарге царь Дашаратха, с состраданием рыдая перед Каусальей, открывает ей прежний грех, связанный с его упражнением «шабдаведхья» — стрельбой по цели по одному лишь звуку. На берегу Сарайю, услышав плеск воды при наполнении кувшина, он принял его за звук слона и выпустил стрелу; но поразил сына подвижника-аскета. Увидев юношу при смерти, он вынул стрелу и последовал за ним к его родителям — слепым и престарелым. Там Дашаратха стал свидетелем их безмерного горя, плача о разлуке с сыном и последнего прощального взгляда. Муни, говоря по дхарме и справедливости, указал, что поступок совершен по неведению и потому не влечет немедленно вины, подобной греху брахмахатьи; однако он наложил проклятие: царь умрет от скорби, равной скорби утраты сына. Супруги-муни, возложив сына на погребальный костер, вознеслись на небеса, и сын муни поднялся в божественном облике вместе со Шакрой. Так проклятие созрело как плод кармы в настоящем: терзаемый разлукой с Рамой, Дашаратха испытал угасание чувств и разрушение духа. Считая невозможность увидеть Раму величайшим страданием, в присутствии Каусальи и Сумитры, после полуночи, он оставил жизненное дыхание.
अयोध्याकाण्डे पञ्चषष्टितमः सर्गः — Daśaratha’s Death Discovered in the Palace (Morning Rites Turn to Lament)
В Сарге 65 утренние обряды во дворце внезапно переходят в трагедию. По установленному придворному порядку приходят славословы, барды-суты (sūtāḥ), певцы и слуги, произносят благие благословения и наполняют царские покои хвалой, музыкой и священным звучанием. По обычаю приготовлено всё для омовения: вода, благоухающая жёлтым сандалом, сосуды, умащения и чувственные подношения — всё разложено чинно и лучшего качества. Но царь не выходит; слуги ждут до восхода солнца, и тревога нарастает, превращаясь в подозрение. Женщины, прислуживающие у ложа, сдержанно входят в покои Дашаратхи; касаются постели и не находят признаков жизни. Когда страх становится уверенностью, внутренние покои взрываются громким рыданием. Каусалья и Сумитра, разбуженные криками, прикасаются к царю и падают, сокрушённые горем; другие царицы во главе с Кайкейи также лишаются чувств. Дворец, прежде звучавший похвалой, теперь отзывается плачем — так рушится радость и начинается общее траурное скорбление.
अयोध्यायां शोकविलापः — Lamentation in Ayodhya after Daśaratha’s death
В Сарге 66, после восхождения Дашаратхи на небеса, скорбь в дворце достигает предельной напряжённости. Каусалья, сокрушённая горем, поднимает голову царя и кладёт её себе на колени; затем обращается к Кайкейи с обвиняющим плачем, изображая бедствие резкими сравнениями: угасший огонь, океан без воды, солнце без сияния. Её речь расширяет круг страдания: беззащитность Ситы перед ужасами леса и вероятное крушение Джанаки под тяжестью печали. В крайнем проявлении муки царской вдовы Каусалья заявляет о решимости войти в огонь вместе с телом супруга; однако служанки удерживают её и уводят. Тем временем министры, по наставлению старших, сохраняют тело в корыте с маслом и прямо откладывают погребальные обряды до присутствия сына, следуя династическому и ритуальному порядку. Женщины дворца рыдают сообща, а Айодхья показана померкшей и расстроенной, подобной ночи без луны или дню без солнца. Народное чувство обращается в обличение Кайкейи, показывая, как частное решение двора отзывается гражданской травмой и нравственным судом.
अयोध्यायां शोक-रात्रिः तथा अराजक-राष्ट्रस्य नीतिविचारः (The Night of Lamentation in Ayodhya and the Political Ethics of a Kingless Realm)
В этом сарге ночь в Айодхье названа «ночью плача без радости»: после кончины царя Дашаратхи и изгнания Рамы в лес весь город погружается в скорбь. На рассвете в собрание входят двиджи, призванные совершить обряд помазания; перед Васиштхой, царским пурохитой, брахманы во главе с Маркандейей и аматьи по отдельности излагают свои мнения. Главное наставление — опасность состояния «араджака», то есть царства без царя: без царской власти распадается общественный порядок. Последовательно утверждается, что без правителя приходят в упадок своевременность дождей и земледелие, сохранность богатств, отправление правосудия, совершение яджн, праздники и культурные обычаи, безопасность торговых путей и военная оборона. Цепь сравнений — реки без воды, лес без травы, коровы без пастуха — ясно раскрывает принцип «хранителя» государства. В завершение утверждается раджадхарма: царь — опора истины и дхармы, благодетельный, как мать и отец; потому Васиштху просят без промедления помазать и возвести на престол одного из князей рода Икшваку, ещё до прибытия Бхараты.
दूतप्रेषणम् — Dispatch of Messengers to Kekaya (Bharata’s Recall)
В этом сарге описывается деловой отклик двора после совета. Выслушав министров и брахманов, Васиштха (Vasiṣṭha) повелевает немедленно отправить посольство, чтобы вернуть Бхарату (Bharata) и Шатругхну (Śatrughna) из царства их дяди по матери — Кекая (Kekaya). Он призывает назначенных гонцов — Сиддхартху (Siddhārtha), Виджаю (Vijaya), Джаянту (Jayanta), Ашоку (Aśoka) и Нандану (Nandana) — и задаёт точный порядок: спешно идти в Раджагриху (Rājagṛha), скрыть признаки скорби, передать пожелания благополучия от царского жреца (purohita) и министров и настоять на немедленном возвращении ради «неотложного дела». Налагается важнейшее ограничение: не открывать Бхарате ни об изгнании Рамы (Rāma) в лес, ни о смерти Дашаратхи (Daśaratha), ни о бедствии, постигшем род Рагху (Raghu). Это — сознательная мера контроля вести, чтобы не потрясти Бхарату и сохранить политическую устойчивость. Посланцам дают дорожные припасы и дары — шёлковые одежды и украшения — для царя Кекая и для Бхараты, согласно дипломатическому обычаю. Далее обозначается их путь по северной Индии: переправа через Гангу (Gaṅgā) у Хастинапуры (Hastināpura), движение через Куру-джангала (Kuru-jāṅgala) к Панчале (Pāñcāla), переход через реки Малини (Mālinī), Шараданда (Śaradandā), Икшумати (Ikṣumatī), Випаша (Vipāśā) и Шалмали (Śālmalī), а также проход мимо горы Судама (Sudāmā), где видны следы стоп Вишну (Viṣṇu). Ночью они достигают Гиривраджи (Girivraja), и повествование подчёркивает долг, быстроту и точность географических деталей.
भरतस्य दुःस्वप्नदर्शनम् — Bharata’s Ominous Dream
В 69-й сарге раскрывается внутренний кризис Бхараты через череду кошмарных знамений, совпавших с прибытием в город посланцев. На рассвете Бхарата потрясён сном, где видит отца, Дашаратху, в нечистых и неблагоприятных обстоятельствах: тот падает с горы в яму с коровьим навозом, плывёт, попивая масло, ест рис с кунжутом и снова и снова ныряет в масло головой вперёд, с телом, измазанным маслом. Далее сон усиливается космическими и царскими перевёртышами, предвещающими смуту в природе и государстве: море высыхает, луна падает, земля темнеет, ломается бивень царского слона, внезапно гаснет огонь, земля раскалывается, деревья сохнут, а горы стоят дымные и разрушенные. Затем Бхарата видит царя в чёрном, на железном сиденье, осмеянного тёмнокожими женщинами; после — государя в красных гирляндах и красных умащениях, спешащего на юг в колеснице, запряжённой ослами, и наконец — увлекаемого уродливой ракшаси в красном. Бхарата понимает это как знак смерти; он страшится за себя, за Раму, за царя или за Лакшману и приводит правило толкования снов: увидеть человека, едущего в повозке, запряжённой ослами, — к близкому погребальному дыму. Друзья пытаются отвлечь его музыкой, танцем, представлением и шутками, но он остаётся телесно и душевно смятённым — пересохшее горло, надломленный голос, измождённый вид и необъяснимое отвращение к себе, — ибо «непостижимое» присутствие царя в видении не даёт страху рассеяться.
भरतस्य दूतसमागमः तथा केकयराजनः अनुज्ञा (Bharata Meets the Messengers; Kekaya King Grants Leave)
В Сарге 70 происходит размеренный, но глубоко взволнованный переход от Кекая к Айодхье. Бхарата рассказывает о зловещем сне, и вскоре в окружённый рвом город Раджагриху прибывают конные посланцы из Айодхьи. Царь Кекая и князь Юддхаджит оказывают им почести, после чего послы с уважением обращаются к Бхарате. Бхарата, соблюдая долг родства, подробно расспрашивает о Дашаратхе, о Раме и Лакшмане, а также о царицах Каусалье, Сумитре и Кайкейи, показывая заботу о здравии, о дхарме и о благополучии царского дома. Посланцы настойчиво требуют немедленного возвращения из‑за срочного государственного дела; они также передают драгоценности, предназначенные царю Кекая и Юддхаджиту. Бхарата принимает их и в ответ щедро чествует послов. Под давлением срочности Бхарата просит разрешения у деда по матери. Тот отпускает его, хвалит как достойного сына Кайкейи и шлёт приветствия Васиштхе и князьям. Затем следует обширный обмен дарами — слоны, кони, золото, ткани, шкуры и даже дворцовые собаки, — но Бхарата не испытывает радости: тревога растёт из‑за сна и поспешности посланцев. Глава завершается отъездом Бхараты вместе с Шатругхной под военной охраной, в сопровождении министров и большого обоза — внешне благоприятным выступлением, омрачённым предчувствием.
भरतस्य अयोध्याप्रत्यागमनम् — Bharata’s Return Journey and the Distant Sight of Ayodhya
В Сарге 71 описывается приближение Бхараты к Айодхье через насыщенный географическими подробностями путь. Выйдя из Раджагрихи и двигаясь на восток, он видит и переправляется через реки Судāмā и Хладинī, затем пересекает широкую Шатадру (Śatadrū) с гребнями волн, текущую на запад; далее следуют новые переправы в названных местах — Эладхана, Сарватиртха и Лаухитья. Текст подчёркивает практические средства пути — горных коней и езду на слоне — и перечисляет реки Уттаника, Кутика и Капивати, превращая дорожный рассказ в своего рода повествовательную карту. Когда Айодхья становится видна издали — славная белёной землёй, садами и жрецами, сведущими в Ведах, — настроение меняется. Бхарата замечает неблагие знамения в домах и священных местах: жилища не подметены и запущены, двери не заперты, нет подношений и благовоний, семьи голодают. Люди плачут, исхудали и погружены в скорбь. Так глава сопоставляет памятный образ столицы, живущей ритуалом, с нынешней остановкой религиозного и домашнего уклада, а упадок города становится признаком царского и нравственного разлома.
भरतस्य मातृसदनगमनं कैकेय्या दारुणवृत्तान्तकथनं च (Bharata in Kaikeyi’s apartments: revelation of Daśaratha’s death and Rāma’s exile)
В Сарге 72 Бхарата обходит царские покои в поисках Дашаратхи, но не находит его. Тогда он направляется в покои Кайкейи, желая увидеть отца и получить привычное отцовское благословение и приветствие. Однако его встречает зловещая пустота: ложе пусто, слуги безрадостны, и исчезла обычная дворцовая суета. Бхарата настойчиво требует от Кайкейи точного объяснения, зачем его призвали и где находится царь. Кайкейи, движимая политическим честолюбием, сообщает страшную весть: Дашаратха умер, стеная о Раме, Сите и Лакшмане. Бхарата падает, сокрушённый горем, плачет и оплакивает утрату отцовской ласки. Он просит передать последнее слово царя и, опасаясь хоть тени порока на поведении Рамы, прямо спрашивает: не совершил ли Рама проступка — не причинил ли вреда, не украл ли, не возжелал ли чужой жены. Кайкейи отрицает любую вину Рамы и открыто признаётся, что потребовала царства для Бхараты и изгнания Рамы; после чего Дашаратха умер от печали. Она побуждает Бхарату совершить погребальные обряды и принять коронацию, представляя город и царство как зависящие теперь от него, — приглашение, которое подготавливает последующий нравственный отказ Бхараты и его верность законному праву Рамы.
भरतस्य कैकेय्याः प्रति धिक्कारः — Bharata’s Rebuke of Kaikeyi and Affirmation of Ikshvaku Royal Dharma
В Сарге 73, услышав о кончине Дашаратхи и изгнании Рамы и Лакшманы, Бхарата разражается горем, но его обличение Кайкейи звучит и как строгое рассуждение по закону и дхарме. Он отвергает царство как лишённое смысла без отца и старших братьев, говоря, что его скорбь — рана, наложенная на рану. Бхарата обвиняет Кайкейи в том, что она навлекла гибель на династию и усилила страдания Каусальи и Сумитры, подчёркивая: Рама всегда почитал Кайкейи безупречным поведением, как родную мать. Затем он обращается к норме: по обычаю Икшваку венчают старшего, а младшие братья поддерживают его с дисциплиной и почтением; поступок Кайкейи представлен как разрыв с древним раджадхармой и славой предков. Бхарата заявляет, что не исполнит желания Кайкейи возвести её сына на престол; он клянётся вернуть из леса безупречного, любимого народом Раму и служить ему с непоколебимой внутренней решимостью. Сарга завершается тем, что Бхарата рычит от скорби, подобно льву в горной пещере, — образом, соединяющим силу чувства и нравственное обвинение.
भरतस्य कैकेयी-गर्हा तथा सुरभि-दृष्टान्तः (Bharata’s Reproach of Kaikeyi and the Surabhi Exemplum)
В Сарге 74, после смерти Дашаратхи и изгнания Рамы, отречение Бхараты от Кайкейи становится ещё решительнее. Охваченный гневом, он клеймит её поступок как адхарму и описывает его политические и общественные последствия: утрату отца, отчуждение между братьями и ненависть подданных. Он называет это грехом, разрушающим нравственный порядок рода Икшваку, и призывает кару: лишение царства, адские муки и отвержение людьми. Бхарата открывает и собственный кризис законности: он не в силах нести «бремя» вины, приписываемой ему по родству, когда весь народ скорбит. Затем повествование переходит к назидательному примеру (дриштанте) о Сурабхи/Камадхену: имея бесчисленное потомство, она плачет о двух сыновьях-быках, изнурённых непосильной ношей, и Индра постигает несравненную драгоценность сына. Бхарата использует этот пример, чтобы подчеркнуть страдание Каусальи, матери, разлучённой со своим единственным сыном, и тем самым усилить нравственное обвинение Кайкейи. Глава завершается обетом Бхараты вернуть Раму и восстановить честь; если же это не удастся, он откажется от удобств и уйдёт в лес как аскет. В эмоциональной кульминации Бхарата падает на землю, подобно павшему праздничному знамени Индры — образ истощённой власти и глубокой скорби.
अयोध्याकाण्डे पञ्चसप्ततितमः सर्गः (Sarga 75: Bharata and Kausalya—Reproach, Oaths, and Reconciliation)
В Сарге 75 домашние покои становятся подобием нравственного суда. Бхарата приходит в себя, видит скорбящую мать и при советниках открыто порицает роль Кайкейи, показывая, что престолонаследие неотделимо от этической законности. Каушалья, подавленная утратой и подозрением, обращается к Бхарате с горькой иронией, обвиняя его в желании царства, добытого «без препятствий» благодаря кривому деянию Кайкейи. Бхарата отвечает торжественным отрицанием: он не искал царства и не знал о готовившемся помазании, ибо был вдали со Шатругхной. Затем он усиливает самооправдание длинной чередой условных проклятий-клятв: да падут грехи, подобные проклятию, на того, кто согласился на изгнание Рамы. Эмоциональная вершина — Бхарата падает к стопам Каушальи, рыдает, теряет сознание и получает утешение. Наконец Каушалья признаёт его стойкость в дхарме и истине, обнимает его, и ночь проходит в скорби и изнеможении.
दशरथस्य अन्त्येष्टि-विधानम् — Dasaratha’s Funeral Rites and Ayodhya’s Mourning
В Сарге 76 повествование переходит от неистового плача Бхараты к царским обязанностям и обрядовым установлениям, сопровождающим кончину государя. Васиштха, названный первым среди красноречивых риши, наставляет Бхарату обуздать скорбь и в должное время совершить антиэшт̣и (antyeṣṭi — погребальные обряды) царя Дашаратхи. Овладев собой, Бхарата созывает ритвиков, пурохит и ачарьев, чтобы исполнить предписанное шастрами. Царские священные огни приводят в надлежащий порядок; тело вынимают из масляного хранилища и возлагают на украшенное ложе. Слуги несут останки на шибике (śibikā — носилки), и шествие сопровождается подношениями, разбрасыванием золота и одежд. Затем воздвигают благоухающий костёр из сандала, агару, смолы гуггул и иных пород; жрецы возливают обляции, читают молитвы, а певцы Самаведы поют гимны согласно установлению. Прибывают царицы во главе с Каусальей и совершают прасавья — обход вокруг пылающего костра в обратном направлении. Город наполняется общим плачем, подобным крикам птиц краунчи. Бхарата совершает водные возлияния, и Айодхья вступает в упорядоченный десятидневный траур, спя на земле, — соединяя скорбь, обряд и гражданский строй.
और्ध्वदैहिकक्रिया-शोकविलापः (Obsequies for Daśaratha and the Brothers’ Lament)
Сарга 77 изображает ритуальные и душевные последствия смерти Дашаратхи. По завершении десятидневного траура Бхарата совершает очищение и на двенадцатый день повелевает исполнить обряды шраддхи (śrāddha), щедро одаривая брахманов: богатством, зерном и пищей, одеждами, драгоценностями, стадами, слугами, повозками и жилищами — исполняя царский долг согласно дхарме. На рассвете тринадцатого дня Бхарата идет к месту кремации для дальнейшего очищения. Увидев площадку погребального костра, отмеченную пеплом и костными остатками, он падает без чувств и оплакивает уход отца, оставленность Каусальи и изгнание Рамы. Шатругхна, потрясенный видом горя Бхараты и воспоминанием о царе, также лишается чувств, а затем рыдает, называя случившееся «морем скорби», истоком которого стала Мантхара, а Кайкейи сделала его гибельным; данные дары-обеты предстают как неподвижная, непреодолимая сила. Слуги и министры спешат поддержать братьев. Васиштха наставляет Бхарату: наступил тринадцатый день, а останки еще ждут завершения обрядов; он учит неизбежности пар противоположностей — голода и жажды, наслаждения и боли, рождения и смерти. Сумантра подобным образом утешает Шатругхну учением о всеобщем возникновении и прекращении. Братья поднимаются, в слезах и изнеможении, и их побуждают довершить оставшиеся погребальные обязанности, соединяя скорбь с должным исполнением дхармы.
अष्टसप्ततितमः सर्गः — Śatrughna’s Fury and Bharata’s Restraint (Mantharā Episode)
В 78-й сарге, после потрясений в айодхьинском дворце, Бхарата, сокрушённый горем, готовится отправиться к Раме. Тогда Шатругхна, охваченный негодованием, вопрошает: как Рама — прибежище всех существ — мог быть изгнан по воле женщины; почему Лакшмана не воспротивился изгнанию; и почему царь, взвесив дхарму и адхарму, не удержал себя. У ворот дворца появляется Мантхара, разодетая в царские одежды и украшения; стражники хватают её и приводят как виновницу лесного изгнания Рамы и смерти Дашаратхи. Шатругхна, верный обетам, но сломленный скорбью, грозит возмездием и с яростью волочит Мантхару; её украшения рассыпаются, и дворец сияет, словно осеннее небо. Её спутницы в страхе бегут и ищут прибежища у сострадательной Каусальи. Гнев Шатругхны обращается и на Кайкейи, которую он сурово обличает; тогда Кайкейи просит защиты у Бхараты. Бхарата вмешивается, напоминая правило: женщин не следует убивать; он призывает к прощению. Шатругхна признаёт, что убил бы Кайкейи, если бы не боялся упрёка Рамы как «убийца матери», и отступает, отпуская Мантхару. Мантхара падает к ногам Кайкейи, рыдая, а Кайкейи мягко утешает её — и сарга завершается противопоставлением мести, самообладания и дворцового сострадания.
भरतस्य राज्यत्यागः तथा रामानयनप्रतिज्ञा (Bharata Rejects Kingship and Vows to Bring Rama Back)
На рассвете четырнадцатого дня собираются «творцы царей» — те, кому дозволено провозглашать и освящать правителя, — и убеждают Бхарату немедленно принять царство. Они указывают на опасность государства без главы после смерти Дашаратхи и на готовность принадлежностей для абхишеки (abhiṣeka — помазание и коронация). Но Бхарата, твёрдый в своём обете, благоговейно обходит кругом предметы абхишеки и отвергает их предложение, ссылаясь на закон рода: царская власть принадлежит старшему, Раме. Он даже предлагает поменяться ролями: сам уйдёт в лес на четырнадцать лет, а Рама будет возведён на престол. Затем Бхарата отдаёт практические распоряжения: собрать четырёхчастное войско, нести впереди орудия посвящения, а мастерам велеть выровнять и выправить дороги, поставив стражу, умеющую оценивать труднопроходимую местность. Народ и совет отвечают благими возгласами, призывая Лакшми на Бхарату за намерение передать царство законному наследнику; слёзы радости выражают общее облегчение. Так сарга соединяет законность, ритуальную готовность и государственную предусмотрительность в одном нравственном утверждении: власть утверждается отречением и верностью дхарме, а не удобным случаем.
मर्गनिर्माणम् (Roadworks and the Royal Route Prepared for Bharata)
В Сарге 80 дано логистико-строительное отступление: уполномоченные сановники заранее направляют особые артели—землемеров и мерщиков, копателей, инженеров и зодчих, плотников, дорожных рабочих, лесорубов, колодезников, штукатуров/белильщиков, мастеров по бамбуку и надсмотрщиков—чтобы подготовить путь и стоянки Бхараты. Рабочие расчищают растительность и валуны, выравнивают непроходимые места, засыпают колодцы и провалы, на нужных переправах наводят мосты, дробят и раскалывают мешающие камни для отвода воды и быстро устраивают водотоки и водоёмы. В засушливых участках они роют украшенные питьевые колодцы с круговыми насыпями. Затем дорога украшается как царский путь шествия: мозаичная мостовая, цветущие аллеи, птичье пение, знамёна, окропление водой с ароматом сандала и осыпание цветами—её уподобляют божественной тропе и ночному небу, украшенному луной и звёздами. Места отдыха (nivēśa) выбирают в плодородных и приятных краях и закладывают при благих созвездиях и в счастливые мухурты; появляются черты укреплённого стана—песчаные валы, рвы, стены, палаты и высоты с флагами—так что стоянки напоминают город Индры. В завершение отряд достигает реки Джахнави Jāhnavī (Ганги Gaṅgā), с прохладной прозрачной водой, изобилием рыбы и лесистыми берегами, закрепляя повествование в зримой священной географии.
एकाशीति तमः सर्गः — Bharata’s Grief, Courtly Summons, and the Assembly Hall
В позднюю пору ночи, называемой nāndīmukhī и считающейся благоприятно начатой, профессиональные певцы и сказители (sūtamāgadhāḥ) вместе с караульными инструментами создают торжественное звучание: барабаны, по которым бьют золотыми палочками, и множество раковин. Всё это предназначено для почитания Бхараты, но народное ликование лишь усиливает его скорбь. Уже сокрушённый горем, он отвергает намёк на царскую власть, велит прекратить музыку и говорит Шатругхне, что он не царь. Он возлагает бедствие города на поступок Кайкейи и сетует, что царство кружится, как лодка без кормчего, ибо Рама — защитник всех — изгнан. Его плач завершается падением без чувств, и женщины внутренних покоев в один голос вскрикивают. Параллельно этому Васиштха, знаток раджадхармы, входит в зал собраний Дашаратхи — сияющую золотом и самоцветами sabhā, уподобленную Судхарме Индры. Восседая на золотом троне с мягкими покрывалами, он повелевает гонцам срочно созвать группы варн (varṇa), министров, военачальников, царских слуг, а также Бхарату, Шатругхну, Юдхаджита, Сумантру и прочих доброжелателей. Приглашённые прибывают на колесницах, верхом и на слонах, поднимается великий шум; когда подходит Бхарата, подданные приветствуют его так, как прежде приветствовали Дашаратху, и зал сияет, словно царь вновь присутствует — образ, связывающий законность, память и согласие народа.
भरतस्य धर्मप्रतिज्ञा तथा रामनिवर्तनयात्रा (Bharata’s Vow of Dharma and the Expedition to Recall Rama)
В Сарге 82 развертывается торжественная сабхā (собрание) в Айодхье, описанная лунными сравнениями и сиянием выдающихся участников. Васиштха (Vasiṣṭha), ссылаясь на раджадхарму (rājadharma) и на завершённую передачу верховной власти, убеждает Бхарату (Bharata) принять помазание и править «царством без терний», богатым данью. Но Бхарата, сокрушённый горем и нравственным отвращением, публично отвергает саму мысль о присвоении законного владычества Рамы (Rāma). Он заявляет, что и он сам, и царство принадлежат Раме; осуждает грех, связанный с поступком его матери, и считает принятие трона позором для рода Икшваку (Ikṣvāku). Он клянётся либо вернуть Раму, либо жить в лесу, как Лакшмана (Lakṣmaṇa). Собрание со слезами радости принимает его дхармическую речь. Затем Бхарата приказывает Сумантре (Sumantra) поднять в путь вождей и войско. Разведчики и охранители дорог уже высланы; дома и воинские подразделения запрягают повозки и животных. Начинаются приготовления к походу, призванному умилостивить Раму и восстановить его ради блага мира.
अयोध्याकाण्डे त्र्यशीति तमः सर्गः — Bharata’s Departure and Encampment on the Gaṅgā (Śṛṅgīberapura)
В Сарге 83 повествуется о том, как Бхарата на рассвете отправляется в путь на превосходной колеснице, движимый сосредоточенной тоской увидеть Раму. Впереди едут министры и жрецы на колесницах, сияющих как солнце, а собранная царская сила перечисляется с торжественной точностью — слоны, колесницы и конница, — показывая мощь государства, направленную не на завоевание, а на примирение. Царицы (Кайкейи, Сумитра и Каусалья) следуют в великолепной повозке, и весь народ города идет вместе с ними в единении, почти празднично, произнося добродетели Рамы как общее лекарство от скорби. Глава примечательна и перечислением сословий и ремесел — мастеров, торговцев, служилых людей, артистов и рыбаков, — что раскрывает широту участия Айодхьи и ее социальный уклад. После долгого пути на колесницах, повозках, конях и слонах процессия достигает Ганги близ Шрингиберапуры, владений Гухи, союзника Рамы, изображенного бдительным и хорошо управляющим. Войско останавливается на берегу, где кружат птицы; Бхарата велит министрам разбить лагерь как удобнее, решает переправиться на следующий день и совершает водные возлияния (тарпана) по усопшему царю. Сарга завершается размышлением Бхараты о том, как вернуть Раму, представляя политическое действие как нравственное восстановление дхармы.
गुहस्य सन्देहः, गङ्गातीर-रक्षा, भरतस्य सत्कारः (Guha’s Suspicion, Securing the Ganga Bank, and Hospitality to Bharata)
В Сарге 84 на берегу священной Ганги возникает напряжённая встреча. Гуха, вождь нишадов, видит войско Бхараты с развёрнутыми знамёнами, расположившееся лагерем у реки, и поначалу принимает его за возможную угрозу изгнанному Раме. Он высказывает стратегические опасения: не пришёл ли Бхарата, чтобы связать или убить людей реки? Поэтому Гуха приказывает занять оборону на берегу: рыбакам и речной страже держать позиции, а пятьсот лодок подготовить с полностью снаряжёнными командами. Его условие ясно: если будет доказано, что Бхарата не питает злого умысла против Рамы, войско сможет безопасно переправиться в тот же день. Когда обстоятельства проясняются, Гуха подходит к Бхарате с дарами гостеприимства (рыба, мясо, вино) и просит его остановиться в доме своих слуг, представляя свою землю как подвластную и радушную. Сумантра выступает посредником, называя Гуху давним другом Рамы, знающим область Дандака, и советует Бхарате принять его; так подозрение обращается в союз, а путь через Гангу утверждается как контролируемая и согласованная по дхарме переправа.
भरत-गुहसंवादः (Bharata and Guha: Trust, Hospitality, and the Burden of Grief)
В 85-й сарге разворачивается тщательно выверенный разговор между Бхаратой и Гухой, вождём нишадов, призванный рассеять подозрения и обеспечить безопасный путь через трудные берега Ганги к ашраму Бхарадваджи. Гуха, заботясь о безопасности, спрашивает, не скрывает ли многочисленное войско Бхараты враждебного умысла против Рамы; Бхарата отвечает мягко и сдержанно, утверждая, что Рама — его почитаемый старший, «равный отцу», и прямо называет цель: вернуть Раму, призывая Гуху оставить сомнения. Затем речь переходит к дхарме гостеприимства и союза: Бхарата восхваляет благородную готовность Гухи принять целое войско, а Гуха, обрадованный, превозносит отрешённое намерение Бхараты и предрекает ему неувядаемую славу. Когда день клонится к закату и наступает ночь, Бхарата ставит лагерь и удаляется на покой вместе с Шатругхной. Сарга завершается внутренним портретом скорби Бхараты, переданным образами гор и лесного пожара: печаль как пламя внутри, вызывающее пот, «жар сердца» и смятение ума; Гуха же старается утешить его, направляя мысли к Раме.
लक्ष्मणगुणवर्णनम् — Lakshmana’s Vigil and Guha’s Testimony
Сарга 86 разворачивается на берегу реки в ночной бдительности и скорби, когда лесной вождь Гуха (Guha) раскрывает Бхарате характер Лакшманы (Lakṣmaṇa). Гуха сообщает о его непоколебимом бодрствовании: всю ночь он стоит настороже, вооружённый и внимательный, лишь ради защиты Рамы (Rāma), и предлагает приготовленное ложе, подчёркивая охраняющее гостеприимство и долг союзника. В его речи верность предстает как телесная дисциплина (оружие в руках, сон отвергнут) и как нравственный обмен: стяжать славу и дхарму (dharma) через служение Раме. Затем повествование наполняется состраданием: Бхарата не может уснуть, зная, что Рама лежит на траве рядом с Ситой (Sītā). Он противопоставляет непобедимость Рамы в битве его добровольной суровости в изгнании. Бхарата предчувствует близкую кончину Дашаратхи (Daśaratha) и изнурённый траур во дворце, рисуя гражданско-сакральный образ «овдовевшей земли» без царя. С рассветом на берегу Бхагиратхи (Bhāgīrathī) Рама и Лакшмана принимают джату (jaṭā — спутанные пряди) как знак аскетического пути. Гуха переправляет их через реку, и они уходят вместе с Ситой в одеждах из коры, вооружённые и бдительные — образ кшатрийской силы (kṣātra), обращённой к отречённому изгнанию.
गुहसंवादः—रामस्य रात्रिवासवर्णनम् (Dialogue with Guha: Account of Rama’s Night Halt)
В этом сарге, услышав слова Гухи, Бхарата предаётся безмерной скорби: на миг он приходит в себя, но вновь падает под напором горя; Шатругхна обнимает его и теряет сознание от печали. Тогда приходят матери Бхараты — исхудавшие от поста и убитые страданием, — и окружают павшего Бхарату. Каусалья, исполненная материнской нежности, прижимает его к себе, спрашивает о его здоровье и о том, что на нём держится жизнь рода, и просит уверения, что он не слышал ни малейшего дурного о Раме и Лакшмане. Немного успокоившись, Бхарата утешает Каусалью и спрашивает Гуху: где Рама, Сита и Лакшмана провели ночь, что ели и на чём спали. Гуха с радостью рассказывает о приёме: он принёс множество яств, плодов и угощений, но Рама, помня дхарму кшатрия, не принял даров и, по-дружески наставляя, сказал: «Всегда следует давать, а не принимать». Рама выпил воду, принесённую Лакшманой, и вместе с Ситой соблюдал пост; Лакшмана утолил жажду оставшейся водой. Все трое, храня молчание, совершили вечернее поклонение (сандхья). Затем Лакшмана принёс траву дарбха, устроил благой настил, омыл стопы Рамы и Ситы и, отойдя в сторону, сторожил всю ночь; сам Гуха с вооружёнными людьми встал рядом с Лакшманой, охраняя Раму, подобного Махендре. Сарга соединяет братскую преданность, долг гостеприимства, кшатрийскую нравственность и строгую дисциплину лесной, подвижнической жизни.
रामशय्यादर्शनम् — Bharata Beholds Rama’s Forest Bed
В этой главе Бхарата, выслушав рассказ Гухи, вместе с министрами приходит к дереву ингуди и собственными глазами осматривает примятую травяную постель, на которой Рама спал на земле. Обращаясь к матерям, он превращает увиденное в нравственное размышление: картина кажется нереальной, словно сон, и он понимает её как свидетельство того, что Кала (Время/Судьба) превосходит все мирские опоры. По следам золотой пыли и шелковых нитей он угадывает присутствие Ситы, заключая, что её украшения и одежда коснулись ложа; эти вещественные знаки усиливают скорбь о царском подвижничестве. Бхарата противопоставляет прежнюю дворцовую роскошь Рамы — полы из золота и серебра, благовония, музыку и славословия — нынешней тяготе сна на голой земле и осуждает себя как причину этого изгнания. Он восхваляет верность Лакшманы и признаёт, что Сита исполнила своё предназначение, последовав за супругом. Проявляется и политический смысл: Бхарата уподобляет царство кораблю без кормчего после смерти Дашаратхи и изгнания Рамы, описывая Айодхью как опасно незащищённую и павшую духом. Сарга завершается обетом Бхараты: он примет жизнь аскета, даже поселится в лесу, чтобы поддержать обет Рамы, и будет неустанно молить, пока Рама не согласится на возвращение и восстановление.
गङ्गातरणम् — Bharata’s Ferrying of the Army across the Ganga
Проведя ночь на берегу Ганги — в том самом стане, где прежде останавливался Рама, — Бхарата на рассвете поднимается и велит Шатругхне позвать Гуху, вождя нишадов, чтобы устроить переправу для идущего войска. Шатругхна отвечает, что уже бодрствует, погружённый в мысли о Раме; в это время приходит Гуха, сложив ладони в почтении, и спрашивает, всё ли благополучно у рати. Бхарата, послушный воле Рамы, просит, чтобы рыбаки Гухи перевезли их через реку. Гуха тотчас отдаёт распоряжения своим: лодки спускают к воде и, по царскому повелению, со всех сторон собирают пятьсот судов, в том числе украшенные «свастика»-лодьи с колокольчиками, парусами и знамёнами, крепкой постройки; сам Гуха приводит благую лодью под белым пологом. Посадка идёт по обрядовому и общественному порядку: сперва жрецы и брахманы, затем Бхарата и Шатругхна, потом царицы — Каушалья, Сумитра и прочие царственные женщины, — а после них повозки и припасы. Среди шума снятия стана и погрузки имущества флотилия быстро трогается: одни лодки везут женщин, другие — коней, тягловых животных и сокровища. Те, кому не хватило места, переправляются на плотах, с кувшинами или вплавь; слоны, со знамёнами и подгоняемые погонщиками, переходят бродом, словно горы с флагами на вершинах. Переправившись в благоприятную майтра-мухурту, войско достигает леса Праяги. Бхарата ставит лагерь, а затем вместе со жрецами идёт поклониться великому риши Бхарадвадже и видит прелестные хижины и рощи его ашрама.
भरद्वाजाश्रमगमनम् (Bharata at Bharadvāja’s Hermitage)
В Сарге 90 приближение Бхараты к ашраму Бхарадваджи показано как тщательно выверенный жест смирения и открытого раскрытия намерений. Увидев обитель за одну крошу, Бхарата останавливает всё войско, откладывает оружие и царские знаки, идёт пешком с министрами и ставит впереди семейного жреца Васиштху — тем самым выражая почтение к ритуальной власти и показывая отсутствие принуждения. Бхарадваджа принимает их по уставу подвижников — подносит архью (arghya), воду для омовения стоп (pādya) и плоды — и расспрашивает о благополучии Айодхьи, намеренно не упоминая Дашаратху, словно уже зная о кончине царя. Из любви к Раме он настойчиво требует объяснить причину прихода и прямо высказывает подозрение: не желает ли Бхарата беспрепятственно править, причинив вред изгнанным Раме и Лакшмане. Бхарата отвечает в скорби, отвергает поступки матери, совершённые в его отсутствие, и объявляет цель: поклониться стопам Рамы и убедить его вернуться в Айодхью. Испытав и затем утвердившись в чистоте его сердца, Бхарадваджа хвалит самообладание Бхараты и его гуру-бхакти, сообщает, что Рама пребывает в Читракуте с Ситой и Лакшманой, и просит Бхарату остаться на ночь, чтобы отправиться дальше на следующий день.
भरद्वाजाश्रमे भरतसैन्यस्य दिव्यात्मिथ्यम् / Divine Hospitality to Bharata’s Army at Bharadvaja’s Hermitage
В Сарге 91 разыгрывается ритуализированная встреча царской власти с аскетическим пространством. Бхарата решает переночевать в ашраме Бхарадваджи, и риши оказывает ему священное гостеприимство. Бхарадваджа спрашивает, почему войско оставлено вдали; Бхарата отвечает, что боялся нарушить покой обители — деревья, воды, землю и хижины, — потому и пришёл один, утверждая принцип царской сдержанности рядом с общинами, живущими тапасом. По велению мудреца войско призывают. Бхарадваджа входит в агнишалу, совершает очищение и призывает Вишвакармана и Тваштри для творения всего необходимого; также он зовёт хранителей сторон света, реки, гандхарвов и апсар, божественный лес Куберы и Сому, дабы даровать изобилие пищи и питья. Затем являются небесные знамения — прохладные ветры, дождь цветов, музыка и мерный гул — и войско видит созданный Вишвакарманом ландшафт: выровненную землю, деревья, полные плодов, божественную реку, конюшни, арки и царский дворец, сияющий драгоценностями. Повествование расширяется в перечень снабжения: потоки паясы, дома, тысячи женщин и апсар, музыка царей-гандхарвов, омовения и умащения, корм для животных и неисчислимые запасы еды, утвари, одежды и снаряжения. Воины, поражённые, словно во сне, веселятся всю ночь; к утру призванные существа уходят с дозволения, оставляя аромат и гирлянды. Глава учит, что гостеприимство (ātithya) может быть дхармической силой, связывающей воинскую мощь дисциплиной, и подчёркивает святость аскетических обителей и долг царя не причинять им вреда.
भरद्वाजाश्रमात् चित्रकूटमार्गनिर्देशः — Directions from Bharadvaja’s Hermitage to Chitrakuta
Получив гостеприимство в ашраме Бхарадваджи, Бхарата со всем многочисленным окружением торжественно прощается и просит точных указаний пути, чтобы достичь Рамы. Мудрец описывает местность: Читракута находится примерно в трёх с половиной йоджанах, в уединённом лесу; по её северной стороне течёт Мандакини, окаймлённая цветущими деревьями, а за рекой поднимается гора, где Рама и Сита живут в хижине из листьев. Он велит войску идти южной или юго-западной дорогой, чтобы встретить Рагхаву. Услышав о выступлении, царицы Дашаратхи сходят со своих повозок и подходят к святому: Каушалья и Сумитра — с явной скорбью, а Кайкейи — в стыде. Бхарата поочерёдно называет матерей: восхваляет Каушалью как мать Рамы, именует Сумитру матерью Лакшманы и Шатругхны и укоряет Кайкейи как видимую причину бедствия. Но Бхарадваджа даёт проникновенный совет: не возлагать вину на Кайкейи, ибо изгнание Рамы в конце концов принесёт благо богам, асурам и риши. Совершив почтительный обход вокруг мудреца, Бхарата приказывает запрячь повозки, и войско выступает на юг: слоны, колесницы, пешие воины и царственные женщины движутся, словно поднимающееся облако, через леса и прибрежные земли за Гангой.
चित्रकूटमार्गवर्णनम् — Bharata’s Army Reaches Chitrakuta and Searches for Rama
В Сарге 93 изображено праведное продвижение Бхараты с огромным четырёхчастным войском. Их движение меняет звучание и жизнь леса: слоны и олени врассыпную, птицы умолкают, а поднятая пыль тотчас уносится ветром. Затем повествование переходит к узна́ванию местности: Бхарата распознаёт Читракуту и реку Мандакини, описывает гряды, цветущие деревья и склоны, полные зверья, нанизывая сравнения—с облаками, морскими волнами, осенним небом. Обращаясь к Шатругхне, он подчёркивает: хотя край по природе суров, присутствие подвижников делает его приветливым, «словно путь к небесам». Далее следует цель поиска: Бхарата велит действовать сдержанно и упорядоченно, остановить войско, а самому идти вперёд с Сумантрой и Васиштхой. Разведчики замечают столб дыма и заключают, что там есть обитатели, ибо огонь не может быть там, где нет людей; значит, Рама и Лакшмана близко (или рядом аскеты, похожие на них). Сарга завершается сдержанным ожиданием и радостью скорой встречи, связывая описание природы с нравственной самообузданностью и целеустремлённым, дхармическим управлением.
चित्रकूटवर्णनम् (Description of Chitrakūṭa) / Rama Shows Sita Chitrakuta
В Сарге 94 Рāма даёт непрерывное, исполненное и экологической, и нравственной силы varṇana горы Читракӯта. Долго живя на этой горе и полюбив лесную жизнь, он намеренно радует Ситу —и вместе с тем укрепляет собственный ум— показывая ей «чудесную» Читракӯту, подобно тому как Индра являет дивные зрелища Шачи. Он переосмысливает изгнание: перед красотой горы оно не должно быть душевной мукой. Далее Рāма перечисляет её признаки: вершины, сияющие как минералы; мирных, не враждебных зверей; густые рощи цветущих и плодоносящих деревьев; и знаки, намекающие на присутствие киннаров и видьядхарий — одежды и мечи, развешанные на ветвях. Водопады, источники и пещеры с благоуханным ветром дополняют картину, где зрение, запах и звук сливаются воедино. Наряду с чувственным описанием звучит речь о дхарме: Рāма утверждает, что жизнь здесь с Ситой и Лакшманой способна рассеять скорбь. Он формулирует «двойной плод» лесного пребывания: праведно исполнить отцовский завет и принести радость Бхарате. В завершение лесная жизнь возвышается как нектар, дарующий царю благо после смерти, а Читракӯта представляется превосходящей даже небесные образцы изобилием кореньев, плодов и воды.
मन्दाकिनीनदीदर्शनम् (The Vision of the Mandākinī at Citrakūṭa)
В 95-й сарге, спустившись с горы в Читракуṭе, Рāма направляет взор Ситы к священной реке Мандакини. Он указывает на пёстрые песчаные отмели, воды, полные лотосов, и берега, густо покрытые цветущими и плодоносящими деревьями, сравнивая красоту реки с озером Налини Куберы. Глава соединяет созерцание природы с ритуальной жизнью: риши совершают омовения в назначенные часы, а другие подвижники поклоняются Солнцу с поднятыми руками, утверждая этот край как пространство строгой духовной практики. Ветер колышет верхушки деревьев, и гора словно «танцует»; опавшие цветы собираются в плавающие груды, на которые садятся сладкоголосые птицы чакравака. Рāма переосмысливает изгнание как более высокий образ жизни: видеть Читракуṭу и Мандакини вместе с Ситой — выше, чем жить в Айодхье. Он приглашает её войти в реку «как к подруге», воображая Мандакини Сарайю, а гору — Айодхьей. Сарга завершается спокойным довольством, основанным на дхарме: простая пища, омовения трижды в день и близость друг к другу — и желание царства и города умолкает в безмятежной праведности.
चित्रकूटे सैन्यधूलिशब्ददर्शनम् (Alarm at Chitrakūṭa: Lakṣmaṇa sights the approaching army)
В Читракуте Рама показывает Сите горную реку Мандакини и, в духе домашнего обряда, сидя рядом с ней, совершает подношение жареного мяса. Но тишина внезапно нарушается: пыль поднимается до небес, раздаётся гул приближающейся силы, и в лесу в панике мечутся вожди слоновьих стад и прочие звери. Рама велит Лакшмане разведать, что происходит: это может быть царская охота или опасный зверь; он требует быстрого и точного выяснения, хотя гора труднодоступна. Лакшмана взбирается на цветущий шала (śāla), осматривает окрестности и видит огромную, хорошо снаряжённую рать — колесницы, конницу, боевых слонов, пехоту и знамёна. Он советует немедленно принять меры: погасить священный огонь, укрыть Ситу в пещере, натянуть лук, приготовить стрелы и надеть доспех. Когда Рама спрашивает, чьё это войско, Лакшмана, вспыхнув гневом, как пылающий огонь, ошибочно принимает приближение за враждебный замысел Бхараты — уничтожить их ради бесспорного царства, указывая на знак дерева ковидара (kovidāra) на штандарте колесницы. Так в сарге сопоставляются пасторальная жизнь изгнания и внезапная политико-военная тревога, подчёркиваются значение разведки, борьба сдержанности и ярости и нравственная опасность действий при неполной информации.
भरतागमनशङ्कानिवारणम् / Dispelling Suspicion about Bharata’s Arrival (Chitrakuta Encampment)
В Сарге 97 Рама сдержанно успокаивает Лакшману, которого охватывают гнев и подозрение при виде приближающейся к Читракуте силы. Рама рассуждает по дхарме: Бхарата по природе исполнен братской любви, дороже самой жизни, и мог прийти лишь после вести об изгнании — движимый дхармой рода (кула-дхармой) и скорбью, а не враждой. Он добавляет, что царство, добытое насилием над родичами, нравственно осквернено, подобно отравленной пище, и потому неприемлемо. Рама запрещает резкие слова о Бхарате, ибо такие слова, по сути, направлены и против него самого. Он утверждает, что братоубийство и отцеубийство немыслимы даже в бедствии. Затем предлагает риторическое испытание: если Лакшману тревожит власть, Рама попросил бы Бхарату передать царство Лакшмане — будучи уверен, что Бхарата согласится. Устыдившись, Лакшмана пересматривает свой вывод и на миг думает, что прибыл сам Дашаратха; детали — кони, слон Шатрунджая и отсутствие белого царского зонта — поддерживают двусмысленность происходящего. Сарга завершается тем, что Бхарата велит не тесниться, а войско дисциплинированно разбивает лагерь вокруг горы, подчеркивая смирение и дхарму в государственном управлении.
चित्रकूटप्रवेशः — Bharata Enters the Forest Toward Chitrakuta
Разместив войско на назначенных стоянках, Бхарата решает идти к Раме пешком, подчёркивая смирение и сыновний, дхармический замысел, а не царское великолепие. Он велит Шатругхне быстро обследовать лес с отрядами людей и охотников, а Гуха — вооружённый и в сопровождении тысячи родичей — разыскивает Раму в чащобе. Бхарата произносит ряд обетов: он не обретёт покоя, пока не увидит Раму, Лакшману и Ситу; пока не узрит лик Рамы, светлый как луна, с лотосовыми очами; пока не возложит на свою голову стопы Рамы, отмеченные царскими знаками; и пока Рама, законный наследник отеческого царства, не будет утверждён через помазание и посвящение. Далее повествование становится описанием и славословием: Читракуту восхваляют как благословенную, подобную царю гор, а лес называют «совершенным», ибо он принял сияющего, вооружённого Раму. Бхарата идёт через цветущие рощи на горных склонах, замечает высокий стяг дыма от огня в ашраме, радуется с родными, словно достигший другого берега, и, оставив войско вдали, спешит вместе с Гухой к благочестивой обители на Читракуте.
चित्रकूटप्राप्तिः — Bharata Reaches Chitrakuta and Beholds Rama
В Сарге 99 описан последний путь Бхараты к лесной обители Рамы близ Читракуты, где сама местность становится путеводной памятью изгнания. Разбив войско лагерем, Бхарата спешит вперёд и велит Васиштхе привести цариц. По дороге он узнаёт ашрам по вещественным и природным приметам: расколотые дрова и собранные цветы у хижины, кучи лепёшек из навоза, приготовленные от холода, и знаки на деревьях — пучки куши и полосы коры, даже коровые одежды, привязанные высоко как опознавательные метки для передвижения в необычное время. Он замечает близость Мандакини и по густому дыму понимает, где горит неугасимый огонь подвижников. Охваченный раскаянием, Бхарата ждёт встречи с Рамой, подобным махариши, и скорбит о перевёрнутом царском достоинстве: Рама сидит на земле в позе вира-асана в уединённом лесу. Он видит парнашалу, описанную в образах ритуала и ратного дела: покрытую листьями, словно жертвенный алтарь яджны, украшенную луками, колчанами со стрелами, сияющими как солнце, мечами в серебряных ножнах, щитами и напальчниками из кожи игуаны — «неприступную», как львиная пещера. Он замечает и священный алтарь, наклонённый к северо-востоку, с горящим огнём. Наконец он созерцает самого Раму: в шкуре антилопы и одежде из коры, сияющего как пламя, сидящего вместе с Ситой и Лакшманой на земле, устланной дарбхой, подобного вечному Брахме. Бхарата бросается вперёд в слезах, вновь и вновь восклицая «Арья», и падает, не достигнув стоп Рамы; Рама обнимает его вместе с Шатругхной. К встрече присоединяются Сумантра и Гуха, а лесные жители, став свидетелями, проливают слёзы — не радости, но скорби.
शततमः सर्गः — Rāma Questions Bharata on Rājadharma (Governance, Counsel, and Public Welfare)
В Сарге 100 Рама видит Бхарату в облике аскета — со спутанными волосами и в одежде из коры, распростёртого на земле со сложенными ладонями; его вид уподобляется нестерпимому солнцу во время космического распада. Рама обнимает и поднимает исхудавшего брата и, с состраданием и серьёзностью, начинает длительное расспрашивание. Повторяя kaccit («надеюсь, что…/так ли это?»), он сперва спрашивает о благополучии семьи: о состоянии Дашаратхи, цариц и о почтении к Васиштхе и жрецам. Затем Рама переходит к последовательной проверке царского долга (rājadharma): как выбирается и хранится в тайне совет, назначаются ли достойные министры и военачальники, ведётся ли разведка через соглядатаев, соразмерны ли наказания, соблюдается ли финансовая дисциплина, готовы ли укрепления и вовремя ли выплачивается жалованье войску. Он велит оберегать земледелие и богатство стад, быть доступным подданным и вершить беспристрастный суд. Рама предостерегает от безбожной софистики и перечисляет царские пороки, которых следует избегать, утверждая, что тайный совет, согласный со шастрами, — корень победы. Так глава становится кратким наставлением о праведном управлении, пронизанным братской любовью, и завершается мыслью: справедливое царствование ведёт к восхождению на небеса.
भरतस्य धर्मनिश्चयः — Bharata Affirms Lineage-Dharma and Urges Rama’s Coronation
В этой сарге Бхарата отвечает на слова Рамы самообличением: если бы он принял царскую власть при живом старшем брате, то пал бы с пути дхармы. Он ссылается на древний и непреложный закон рода Икшваку: пока стоит первородный сын, младший не может по праву стать царём. Потому Бхарата настойчиво просит Раму вернуться с ним в благоденствующую Айодхью и принять царское посвящение ради блага династии. Он излагает и богословие власти: хотя некоторые считают царя лишь человеком, Бхарата называет царя «божественным» постольку, поскольку его поведение и государственное искусство согласуются с дхармой и превосходят обычные возможности. Затем речь переходит к скорби: Бхарата сообщает, что, когда он был в Кекае, а Рама ушёл в лес, царь Дашаратха — совершавший жертвоприношения и почитаемый добродетельными — взошёл на небеса, сломленный горем сразу после ухода Рамы с Ситой и Лакшманой. Бхарата призывает Раму подняться и совершить водные возлияния отцу, ибо подношения любимого сына становятся нетленными в мире предков. Сарга завершается тем, что последняя мысль Дашаратхи была прикована к Раме, а смерть предстала итогом тоски и неутолимой печали.
पितृमरणश्रवणं जलक्रिया च (Hearing of Daśaratha’s death and the libation rites at Mandākinī)
Эта сарга сосредоточена на потрясении утраты и на мгновенном переходе от слов к ритуальному действию. Бхарата сообщает о смерти Дашаратхи; Рама, поражённый вестью, теряет сознание — его сравнивают с цветущим деревом, срубленным топором, и с ударом молнии. Придя в себя, он выражает скорбь через размышление о дхарме: как возвращаться в Айодхью без правителя, горюет, что не смог совершить последние обряды по отцу, и спрашивает, кто будет вести его, когда отец ушёл в иной мир. Рама признаёт заслугу Бхараты и Шатругхны, достойно совершивших полные погребальные обряды царю. Затем он сообщает Сите и Лакшмане о кончине, и братья вместе проливают слёзы. Под водительством Сумантры они идут к благому тиртхе Мандакини, совершают возлияния воды (удака), обратившись на юг — сторону Ямы, и завершают подношения нивāпа/пинда, используя мякоть ингуди, смешанную с плодом бадари, на траве дарбха. Услышав шум плача, народ и воины Бхараты спешат к ашраму; даже звери и птицы, как сказано, вздрагивают, и скорбь получает общий, природный отклик. Так глава показывает, как горе становится исполнением ритуального долга и как марьяда — установленный порядок — сохраняется даже среди душевного надлома.
पिण्डदानदर्शनम् — The Queens Behold Rama’s Śrāddha Offering
Васиṣṭха (Vasiṣṭha) пешком направляется к тиртхе (tīrtha) на берегу Мандакини, ведя за собой цариц Дашаратхи, жаждущих увидеть Раму. Они достигают места омовений, куда обычно приходили Рама и Лакшмана. Каушалья (Kauśalyā), в слезах и изнурённая горем, указывает на священный уголок у леса, где трое изгнанников вынуждены жить в лишениях. Она вспоминает неустанное служение Лакшманы, приносящего воду для Рамы, и желает, чтобы его избавили от столь унизительного труда. Затем Каушалья видит пинда (piṇḍa) — лепёшки из мякоти ингуди (iṅgudī), положенные на траву дарбха (darbha) с кончиками, обращёнными на юг: Рама по обычаю совершил шраддху (śrāddha), поднеся их отцу. Контраст между прежней царской роскошью Дашаратхи и суровым лесным подношением вызывает её плач: она сомневается, подобает ли такая пища «богоподобному» царю, и говорит, что нет боли сильнее, чем униженное положение Рамы. Следом звучит пословица: какова пища человека, такова и пища его богов — здесь она ощущается как трагически подтверждённая. Соперницы-царицы утешают Каушалью и видят Раму в ашраме (āśrama): он сияет, но словно бог, «павший с небес». Матери рыдают; Рама встаёт, благоговейно касается их стоп, а они отирают пыль с его спины. Лакшмана также склоняется, и царицы дарят ему ту же материнскую любовь, что и Раме. Сита (Sītā), сокрушённая, обнимает стопы свекровей; Каушалья прижимает её как дочь и оплакивает её тяготы, уподобляя горе огню, высеченному арани (araṇi), который пожирает собственную опору. Потом Рама припадает к стопам Васиṣṭхи и садится рядом; Бхарата (Bharata) садится неподалёку со сложенными ладонями, и собрание гадает, что он скажет. Рама, Лакшмана и Бхарата, окружённые близкими, сияют, как три жертвенных огня, окружённые служителями обряда.
भरतस्य प्रार्थना—रामस्य धर्मोपदेशः (Bharata’s Petition and Rama’s Dharma-Reasoning)
В этой сарге разворачивается строго выстроенный диалог о престолонаследии, вине и послушании. Утешив Бхарату в присутствии Лакшманы, Рама спрашивает, почему тот явился в одеждах аскета. Бхарата сообщает о смерти Дашаратхи, последовавшей за «невозможным деянием» — изгнанием Рамы, осуждает подстрекательство Кайкейи и умоляет немедленно короновать Раму, чтобы утешить овдовевших цариц и успокоить подданных. Он обосновывает просьбу правом первородства, согласием народа и поддержкой министров; склоняется и касается стоп Рамы, выражая формальное подчинение. Рама отвечает, утверждая благородство Бхараты и отрицая за ним какую-либо вину. Он предостерегает от детского упрёка собственной матери и ссылается на наставления шастр о том, что старшие обладают свободой усмотрения в отношениях с жёнами и сыновьями. Прежде всего Рама настаивает: повеление отца обязательно. Дашаратха публично совершил «разделение» долга — Бхарате править Айодхьей, а Раме жить в Дандаке четырнадцать лет; и Рама принимает слово отца как pramāṇa (авторитетное основание), сохраняя верховенство дхармы над личным стремлением.
भरतस्य प्रार्थना—रामस्य कालधर्मोपदेशः (Bharata’s Petition and Rama’s Instruction on Time and Mortality)
Сарга 105 начинается ночью общего плача четырёх братьев, окружённых доброжелателями; на рассвете они завершают обряды на берегу Мандакини и вновь собираются вместе. В наступившей тишине Бхарата обращается к Раме: предлагает вернуть ему царство, утверждает, что державе не устоять без Рамы, и через яркие сравнения признаёт собственную несостоятельность. Главный его образ — тщательно взращённое дерево, которое пышно цветёт, но не приносит плода: так, мол, не исполнится многолетняя надежда Дашаратхи, если Рама не примет царскую власть. Бхарата призывает и голос Айодхьи, представляя гильдии и народ, созерцающих Раму, возведённого на престол, словно солнце, при трубном реве царских слонов и радости дворцовых женщин. Рама отвечает, утешая Бхарату развернутым наставлением о kāla-dharma — законе Времени: человеческая воля ограничена, судьба влечёт существ в противоположные стороны, и всякое мирское соединение неизбежно распадается — богатство истощается, возвышение обращается падением, встреча — разлукой, жизнь — смертью. Он утверждает непостоянство природными аналогиями: зрелый плод должен упасть; крепкие дома ветшают; ночи не возвращаются; реки текут вперёд; дни и ночи пожирают срок жизни, как летнее солнце иссушает воду. Смерть показана неразлучной спутницей, а скорбь — философски бесплодной. Глава завершается твёрдым решением Рамы исполнить повеление Дашаратхи и жить в лесу, а также его призывом к Бхарате вернуться в Айодхью и нести царский долг. Мудрый, говорит он, избегает стенаний при любых обстоятельствах.
भरतवाक्यं—रामस्य पुनरायोध्यागमननिषेधः (Bharata’s Plea and Rama’s Refusal to Return)
На берегу Мандакини, после исполненных смысла слов Рамы, Бхарата отвечает долгой мольбой, построенной на доводах дхармы. Он восхваляет невозмутимость Рамы и его привычку советоваться, признаёт проступок Кайкейи, совершённый «ради него», и объясняет, что воздержался от наказания из‑за уз дхармы и сыновнего долга перед матерью. Бхарата ставит нравственную дилемму: как может рождённый от благородного Дашаратхи сознательно совершить адхарму? Однако он приводит пословицу о том, что умирающий впадает в заблуждение, и потому предполагает, что промах Дашаратхи возник из гнева, помрачения или безрассудства. Он убеждает Раму «исправить» отцовское прегрешение, утверждая, что истинное сыновство — в исправлении ошибки отца, а не в её одобрении. Далее он расширяет вопрос до судьбы всего царства — матерей, родни, друзей и подданных города и деревни (праджа), — и настаивает, что восшествие на престол есть первейшая обязанность кшатрия, позволяющая защищать народ. Он противопоставляет лесные аскезы (джата, аранья) царскому управлению, сомневается в неопределённой, обращённой в будущее «благочестивости» перед лицом немедленного царского долга и просит совершить помазание на месте руками жрецов и старейшин. Собрание поддерживает слова Бхараты, но Рама остаётся непреклонен в повелении Дашаратхи и отказывается возвращаться, оставляя свидетелей одновременно скорбящими и восхищёнными его нерушимым обетом.
पितृवाक्यपालनम्, गयाश्रुति-उपदेशः, भरतस्य राज्यग्रहण-निर्देशः (Rama’s Counsel on Vows, the Gaya Śruti, and Bharata’s Return to Rule)
В Сарге 107 Айодхья-канды Рама, почитаемый среди родичей, отвечает на новое обращение Бхараты и утверждает, что его позиция достойна сына Дашаратхи от Кайкейи. Рама восстанавливает цепь правовых и нравственных обязательств по дхарме: прежнее обещание Дашаратхи при браке с Кайкейи, затем дар, данный ей позднее за служение в борьбе девов с асурами, и, наконец, требование Кайкейи — чтобы царство досталось Бхарате, а Рама ушёл в лесное изгнание. Рама представляет своё пребывание в лесу как исполнение обета и призывает Бхарату завершить тот же нравственный путь, как можно скорее приняв коронацию, дабы сохранить правдивость Дашаратхи. Он также велит Бхарате «освободить царя от долга» — тяжести неисполненного обета — и чтить отца и мать. Чтобы укрепить сыновний долг, Рама приводит шрути, связанную с Гайей: «путра» — тот, кто спасает отца от ада по имени Пут и оберегает предков; потому желают многих сыновей, чтобы хотя бы один совершил обряды в Гайе. Завершая наставлениями о правлении и утешением, Рама направляет Бхарату вернуться в Айодхью с Шатругхной и дважды-рождёнными, держать подданных довольными; сам же Рама входит в Дандаку с Ситой и Лакшманой — как две взаимодополняющие власти: Бхарата над людьми, Рама над лесом, каждый под своей «тенью» (царский зонт и деревья), соединённые истиной.
जाबाल्युपदेशः — Jabali’s Pragmatic Counsel to Rama
В этой сарге Джабали (Jābāli), изображённый как выдающийся брахман, обращается к Раме в то время, когда Рама утешает Бхарату. Его речь выдержана в резко прагматичном, «земном» ключе: он ставит под сомнение прочность родственных уз («рождаются в одиночестве и умирают в одиночестве»), а привязанность к родителям и дому уподобляет временному пристанищу. Поэтому он убеждает Раму не продолжать мучительный и тернистый путь, отказываясь от отцовского царства. Джабали советует немедленное политическое действие: вернуться в процветающую Айодхью (Ayodhyā), принять помазание и коронацию и пользоваться царскими правами, ибо город ждёт своего законного владыку. Доводы доходят до ритуального скепсиса: он оспаривает действенность поминальных подношений предкам (aṣṭakā, śrāddha) и изображает некоторые предписания дхарма-текстов как общественные средства, побуждающие к милостыне и послушанию. В заключение он прямо утверждает первенство воспринимаемого (pratyakṣa) над невоспринимаемым (parokṣa) и настойчиво призывает Раму принять царство, предлагаемое Бхаратой, представляя это как согласное с мнением мудрых и с общественным суждением, а также как пример для людей.
सत्यधर्मप्रतिपादनम् (Rama’s Defense of Truth and Dharma in Reply to Jabali)
В Сарге 109 изложено продолжительное нравственное опровержение, которым Рāма отвечает на совет Джāбали, пытавшегося склонить его к прагматическому возвращению. Рāма сперва признаёт уважительное намерение этих слов, но считает их вредными, если мерить их дхармой и марьядой. Он утверждает, что царская власть вечно основана на сатье и ахимсе, и что устойчивость мира держится на истине; риши и девы провозглашают истину высшей добродетелью. Рāма называет ложь социально отвратительной и духовно разъедающей, и говорит, что дана, яджня, тапас и даже Веды стоят на сатье как на основании. Затем он применяет этот принцип к себе: дав клятву перед отцом принять лесную жизнь, он отказывается «сломать мост истины», отвергая побуждения жадности, заблуждения или неведения. Он предупреждает, что у людей непостоянных и склонных к неправде боги и питры отвергают подношения, и принимает изгнание как добродетельное бремя, согласное с путём благих. В главе есть полемический отрывок с осуждением рассуждений настика (некоторые отмечают его как возможную вставку). Джāбали отвечает, поясняя, что прежняя позиция была лишь ситуативным убеждением, и вновь утверждает астика-настроение, стремясь умиротворить Рāму и направить его к благому совету.
लोकसमुत्पत्ति-वर्णनम् तथा इक्ष्वाकुवंश-प्रशंसा (Cosmogony and Ikshvaku Genealogy as Counsel to Rama)
Сарга 110 построена как исправляющее наставление разгневанному Раме. Васиштха разъясняет, что прежняя речь Джабали была лишь прагматическим убеждением, призванным побудить Раму вернуться в Айодхью, а не истинным учением о дхарме. Затем он переходит к авторитетному изложению. Васиштха кратко говорит о космогонии: о первозданных водах, о явлении Самосущего Брахмы (Svayambhū Brahmā) и о поднятии Земли в образе вепря. После этого он перечисляет родословную от Ману и Икшваку до прославленных царей Айодхьи. Эта генеалогия служит правовым и нравственным доказательством: обычай Икшваку утверждает первородство старшего сына. Поэтому Раму, как старшего наследника Дашаратхи, убеждают принять царскую власть и хранить народ, продолжая предковый раджадхарма, сохраняя куладхарму (семейную традицию) и оберегая общее благо.
अयोध्याकाण्डे एकादशोत्तरशततमः सर्गः (Sarga 111: Counsel on Gurus, Parental Debt, and Bharata’s Protest)
В этом сарге развертывается стройный нравственный спор об авторитете и воздаянии долгов. Васиштха, как раджапурохита и гуру, напоминает Раме о триаде «гуру» для человека — ачарье, отце и матери — и утверждает, что послушание старшим и решению собрания хранит путь добродетельных. Рама отвечает, что долг перед родителями за заботу и любовь невосполним, и что его обещание Дашаратхе не может стать ложью. Затем внимание переходит к Бхарате: в отчаянии он велит расстелить траву куша и пытается совершить пратьюпавешану — лечь в знак протеста — перед хижиной Рамы, добиваясь его возвращения. Рама отвергает уместность такого протеста для помазанного правителя, поднимает Бхарату и убеждает его вернуться в Айодхью; он также обращается к собравшимся горожанам и сельчанам, и те признают, что не в силах отвратить Раму от отцовского повеления. Бхарата официально говорит перед собранием, отрицает всякую причастность к требованию царства и предлагает самому принять четырнадцатилетнее лесное пребывание. Рама, поражённый его искренностью, вновь утверждает обязательность прежних обетов Дашаратхи и называет подмену изгнания нравственно предосудительной, подтверждая решение как согласное с дхармой и истиной.
पादुकाप्रदानम् (The Gift of the Sandals and Delegated Kingship)
В Сарге 112, после примирения в Читракуте (Citrakūṭa), мудрецы, оставаясь невидимыми, становятся свидетелями и восхваляют дхармическую встречу братьев, считая её благой и обращённой к будущему, вплоть до желанного конца Дашагривы (Daśagrīva, Раваны Rāvaṇa). Бхарата (Bharata), дрожа, но твёрдый духом, умоляет Раму (Rāma) принять престол ради царского долга (rājadharma) и долга рода (kuladharma); он признаётся, что не в силах править один, и что родные, воины и подданные взирают лишь на Раму. Рама отвечает с любовью и наставлением: у Бхараты есть врождённая и взращённая мудрость; ему следует управлять, советуясь с министрами и благоразумными советниками, и не питать гнева к Кайкейи (Kaikeyī). Однако Рама объявляет обещание отца нерушимым, приводя космические невозможности как образ своей непоколебимости. Тогда Бхарата подносит золотом украшенные падуки (pādukā); Рама ступает в них и возвращает их как символическое вместилище власти. Бхарата клянётся четырнадцать лет жить в суровой аскезе вне города, возложив управление царством на сандалии, и грозит самосожжением, если Рама не вернётся в срок. Рама соглашается, обнимает Бхарату и Шатругхну (Śatrughna), велит оберегать Кайкейи без обиды и, почтив старших, уходит; матери, сдавленные горем, не могут проститься, и Рама со слезами входит в свою хижину.
पादुकाप्रदानं भरतस्य निवृत्तिश्च (The Sandals Bestowed; Bharata’s Return Toward Ayodhya)
Эта сарга завершает переход от переговоров к символическому правлению. Бхарата, вместе с Шатругхной и свитой министров, отправляется в путь, неся падуки Рамы как церемониального заместителя законной власти. Сандалии представлены как юридико-ритуальный знак: Васиштха побуждает Раму даровать украшенные золотом падуки ради «йогакшемы» Айодхьи — её безопасности и благополучия; и Рама, обратившись лицом к востоку в торжественной позе, передаёт их прямо «для цели царствования». Бхарата выражает верность четырнадцатилетнему обету Дашаратхи, вновь утверждая условия изгнания как обязательное, подобное конституции, слово. Бхарадваджа восхваляет врождённое благородство Бхараты, видя, что добродетель естественно пребывает в нём, и говорит, что Дашаратха продолжает жить через такого дхармичного сына. Далее повествование переходит к пути и чувствам: войско поворачивает назад с повозками, конями и слонами; отмечаются переправы через Ямуну и Гангу; достигают Шрингиберапуры. Наконец, Айодхья предстает осиротевшей — тихой, безрадостной, умалившейся — и Бхарата, охваченный скорбью, обращается к возничему.
अयोध्याप्रवेशः — Bharata Enters Ayodhya and Perceives the City’s Desolation
В Сарге 114 Бхарата стремительно въезжает в Айодхью на колеснице; её глубокий, умиротворяющий гул резко контрастирует с безмолвием города. Глава становится гражданской элегией, выстроенной цепью сравнений: Айодхья подобна ночи без света, где бродят кошки и совы; подобна Рохини, лишённой близости Луны; подобна иссохшему горному ручью, угасшему жертвенному огню или побеждённому войску — так отсутствие владыки и дхармического оплота оборачивается ощутимым истощением. Далее звучат образы прекращённого обряда и общественного оцепенения: море, в котором смолкли волны; алтарь, опустевший после выжимания сомы; стадо без быка-вожака. Город уподобляется и новому жемчужному ожерелью с оторвавшимися камнями, упавшей звезде, лиане, опалённой лесным пожаром, небу под облаками и осквернённому месту питья — знакам сломанного убранства, померкшего сияния и прерванного праздника. Бхарата спрашивает колесничего, почему не слышны песни и инструменты, почему не разливаются ароматы гирлянд, вина, сандала и агару; почему после изгнания Рамы прекратились шум движения и праздничная суета. Он заключает, что великолепие Айодхьи ушло вместе с Рамой, и тоскует о его возвращении, чтобы вернуть всем общую радость. Скорбя, Бхарата входит во дворец Дашаратхи, ставший словно логово без льва; и, увидев уединённые внутренние покои, лишённые блеска, как день без Солнца, он плачет.
पादुकाभिषेकः — The Consecration of Rama’s Sandals and Bharata’s Trusteeship at Nandigrama
В Сарге 115 Бхарата утверждает политико-нравственное решение кризиса престолонаследия через обрядовую модель делегированной власти. Обеспечив безопасность своих матерей в Айодхье (Ayodhyā), Бхарата — скорбящий, но твёрдый в обете — обращается к старейшинам и просит позволения отправиться в Нандиграму (Nandigrāma), заявляя, что без Рамы (Rāma) он предпочтёт жить в печали, нежели наслаждаться царствованием. Министры и Васиштха (Vasiṣṭha) восхваляют его братскую преданность и следование благородному пути; готовят колесницу, и Бхарата уезжает с Шатругхной (Śatrughna), впереди идут брахманские наставники. Войско и горожане самовольно следуют за ним, выражая согласие народа. Достигнув Нандиграмы, Бхарата возлагает на голову золотом украшенные сандалии Рамы и провозглашает царство доверенным ему Рамой достоянием — как бы в духе отречения (sannyāsa), не для личного владения. Он устанавливает сандалии как юридически-символический престол дхармы (dharma) и повелевает держать над ними царские знаки — зонт и опахало. Он решает хранить державу до возвращения Рамы; когда тот вернётся, Бхарата возвратит Айодхью и царскую власть и вновь станет служить. Глава завершается тем, что Бхарата живёт как подвижник — в одеждах из коры и с спутанными волосами — и правит лишь как подчинённый сандалиям. Все дела и подношения он прежде всего докладывает им, превращая управление в ответственное попечение и священное доверие.
तपस्विनाम् औत्सुक्यं राक्षसत्रासश्च (Ascetics’ Anxiety and the Fear of Rakshasas)
В роще подвижничества на Читракуте, после ухода Бхараты, Рама замечает резкую перемену среди живущих там аскетов: тревогу, украдчивые взгляды и шёпотные совещания. Опасаясь, что какая-то вина его самого, Лакшманы или Ситы нарушила мир ашрама, он с почтением обращается к кулапати — главе общины. Пожилой риши отвергает всякое подозрение в отношении поведения Ситы и объясняет смятение враждой ракшасов, усилившейся с приходом Рамы. Аскеты описывают их притеснения: демоны принимают уродливые обличья, нападают и убивают тапасвинов, срывают приготовления к ягье, разбрасывая ковши и сосуды, заливают священный огонь водой и разбивают ритуальные горшки. Они называют Харy, брата Раваны, живущего близ Джанастханы, печально известного истреблением аскетов и не способного терпеть Раму. Понимая, что дальнейшее пребывание угрожает и мудрецам, и царственной чете, они решают оставить ашрам и уйти в более древнее убежище в соседнем лесу, богатом плодами, приглашая Раму идти с ними. Рама не может удержать их одними словами: он провожает их на некоторое расстояние, воздаёт почтение, принимает их наставления с их согласия и возвращается в свою святую обитель, оставаясь твёрдым даже тогда, когда она остаётся без них.
अत्र्याश्रमगमनम् तथा अनसूयोपदेशः (Arrival at Atri’s Hermitage and Anasuya’s Counsel)
Когда пришедшие в гости подвижники удалились, Рāма задумался и отверг мысль оставаться на прежнем месте. Его тревожили воспоминания о Бхарате, царицах и жителях Айодхьи, а также телесная нечистота, оставленная стоянкой войска Бхараты — из‑за коней и слонов. Решив уйти, Рāма вместе с Сītой и Лакшманой отправился в путь и достиг обители Бхагавана Атри. Рāма воздал почтение; Атри принял его с отеческой любовью, как сына, и оказал образцовое гостеприимство, утешив и Лакшману, и Сīту. Затем Атри призвал свою престарелую супругу — подвижницу Анасӯйю, прославленную суровым тапасом и необычайными благодеяниями миру. Он велел Сīте подойти к ней. Сīта с почтением обошла вокруг и поклонилась Анасӯйе, заметив её крайнюю старость и дрожь тела, и спросила о здравии. Довольная праведным поведением Сīты, Анасӯйя похвалила её выбор следовать за Рāмой в лесные тяготы и дала наставление о пативрата-дхарме: для женщины благородного нрава муж — высшее прибежище и «божество» при любых обстоятельствах; верность приносит славу и добродетель, тогда как необузданное желание ведёт к нравственному падению и бесчестью.
अनसूयोपदेशः तथा सीताया स्वयंवरकथा (Anasuya’s Counsel and Sita’s Swayamvara Narrative)
Сарга 118 построена как назидательный разговор в обстановке почтительного гостеприимства лесного ашрама. Когда Анасуя (Anasūyā) обращается к Вайдэхи (Сите), Сита смиренно отвечает: муж — гуру для жены, а преданное служение супругу (patiśuśrūṣā) считается главным тапасом для женщин. В качестве примеров приводятся Савитри (Sāvitrī), удостоенная небесной чести за верность, и Рохини (Rohiṇī), неразлучная с Луной, — как нравственные образцы стойких брачных обетов. Довольная, Анасуя дарует Сите божественные украшения — гирлянду, одежды, драгоценности, благовонные умащения и драгоценную мазь — обладающие неизменной силой: не увядают и всегда уместны. Она связывает красоту Ситы с тем, как Шри (Śrī/Лакшми) умножает сияние Вишну (Viṣṇu), освящая супружескую гармонию. Далее повествование переходит к истории происхождения и брака: Анасуя просит рассказать о рождении и замужестве Ситы. Сита говорит, что она — ayoni-jā, явившаяся из земли, когда Джанака (Janaka) пахал поле для жертвоприношения; царь усыновил её, а главная царица взрастила. Джанака тревожился, как найти достойного мужа, и учредил сваямвару (svayaṃvara), где испытанием был тяжёлый божественный лук Варуны (Varuṇa). Цари не смогли даже поднять его. Затем приходит Рама (Rāma) с Вишвамитрой (Viśvāmitra) и Лакшманой (Lakṣmaṇa): он натягивает лук и тотчас ломает его. Джанака, связанный истиной, решает отдать Ситу Раме, но Рама ждёт согласия Дашаратхи (Daśaratha). Сарга завершается законным завершением брачного соглашения и утверждением Ситой своей дхармической преданности Раме.
अनसूयाप्रीतिदानम् — Anasūyā’s Blessing and the Forest Path
Эта сарга завершает эпизод с Анасӯйей и ведёт спутников глубже в лес. Выслушав подробный и мягко изложенный рассказ Ситы — особенно о её сваямваре (svayaṃvara) — Анасӯйя отвечает материнской нежностью: целует Ситу в лоб и обнимает. Она разрешает им отправиться в путь, но просит прежде украсить Ситу при ней и дарует ей божественные одежды и украшения как prīti-dāna — «дары любви». Сита, сияющая словно небесная дева, с благоговением кланяется и идёт к Раме; Рама и Лакшмана радуются редкой чести, оказанной ей. Далее повествование превращается в лирическую картину от заката к ночи: солнце садится, птицы возвращаются в гнёзда, мудрецы приходят после омовений с водяными кувшинами, поднимается дым агнихотры (agnihotra), лесная тьма сгущает ощущение чащи, пробуждаются ночные существа, и среди звёзд восходит луна. Проведя святую ночь гостеприимства среди совершенных аскетов, Рама и Лакшмана прощаются на рассвете. Лесные брахманы-аскеты предупреждают их о людоедах-ракшасах, меняющих облик, и о кровопийцах-хищниках, угрожающих подвижникам; они указывают и безопасную тропу, по которой ходят риши, собирая плоды. Благословлённый ими, Рама входит в лес вместе с Ситой и Лакшманой, подобно солнцу, входящему в толщу облаков.
Ayodhya Kanda centers on vacana-dharma (the ethics of keeping one’s word) and rājadhrama (kingship as moral constraint). Daśaratha’s earlier boons bind him to a course he abhors, demonstrating that royal authority is not merely power but accountability to truth and public trust. Rāma’s response elevates obedience from passive submission to an active ethical choice: he treats the father’s command as a dharmic imperative that prevents social fracture, even at personal cost. The book also explores companionate duty (Sītā’s insistence on shared exile) and political integrity (Bharata’s refusal to benefit from wrongdoing), framing legitimacy as rooted in self-restraint rather than possession of the throne.
Key episodes include: (1) announcement and preparations for Rāma’s consecration; (2) Mantharā’s incitement of Kaikeyī; (3) Kaikeyī’s demand for Bharata’s kingship and Rāma’s exile; (4) Daśaratha’s grief and compelled consent; (5) Rāma’s acceptance, Sītā’s decision to accompany him, and Lakṣmaṇa’s resolve to follow; (6) public lament and ominous portents; (7) departure from Ayodhyā and travel via Tamasā and Gaṅgā with Guha’s help; (8) visit to Bharadvāja and settlement at Citrakūṭa; (9) Daśaratha’s remorse, confession of past sin, and death; (10) Bharata’s return, denunciation of Kaikeyī, funeral rites, refusal of the throne, and journey to bring Rāma back with coronation materials.
The principal figures are Rāma (ideal heir who chooses exile as duty), Sītā (insists on accompanying her husband), Lakṣmaṇa (protective brother whose anger is disciplined by Rāma’s dharma), Daśaratha (tragic king bound by boons), Kaikeyī (queen who activates the boons), and Mantharā (catalyst of the crisis). Supporting but pivotal roles are played by Sumantra (escort and moral witness), Vasiṣṭha (ritual-political stabilizer after the king’s death), Bharata (refuses usurpation and seeks Rāma), Śatrughna (Bharata’s ally), Guha (Niṣāda host and guide), and Bharadvāja (sage who legitimizes the forest route).
Ayodhya Kanda provides the causal bridge between the youthful heroics of Bālakāṇḍa and the wilderness-centered conflict of Araṇyakāṇḍa. It relocates the epic from courtly promise to ascetic trial, converting Rāma’s princely excellence into a sustained ethical experiment under deprivation. Politically, it explains the succession crisis that later motivates Bharata’s regency and shapes Ayodhyā’s stance during Rāma’s absence. Thematically, it establishes the Ramayana’s central claim that dharma is tested most severely when it conflicts with personal happiness and immediate justice.
The kanda teaches: (1) integrity of speech and promise-keeping as social foundations; (2) leadership through forbearance—refusing retaliatory violence even under provocation; (3) ethical companionship—Sītā’s model of shared duty and courage; (4) legitimacy through renunciation—Bharata’s refusal to profit from injustice; and (5) the inevitability of moral consequence—Daśaratha’s remorse and death underscore that unrighteous outcomes, even when legally compelled, exact psychological and karmic cost.
Read Valmiki Ramayana in the Vedapath app
Scan the QR code to open this directly in the app, with audio, word-by-word meanings, and more.