
कौशल्याविलापः · Kausalya’s Lament and the Vision of Rama’s Return
अयोध्याकाण्ड
В 43-й сарге Каушалья, охваченная скорбью, обращается к Дашаратхе, лежащему в полном изнеможении — и телесном, и душевном. Поступок Кайкейи она осмысляет через образ змеи: кривой ход, выпущенный яд и опасность враждебного существа, поселившегося внутри дома; так политическая несправедливость предстает как нравственная и символическая угроза дхарме. От упрека она переходит к тревожному предвидению: ей мерещится, как Рама, Сита и Лакшмана уходят в лес, не привыкшие к лишениям, лишенные царских удобств и вынужденные питаться плодами и кореньями. Затем глава разворачивается в протяжный рефрен «когда…?», рисуя желанное возвращение: Айодхья ликует под поднятыми знаменами, толпы осыпают царскую дорогу жареным зерном, а братья входят с оружием и благоприятными украшениями. Материнская тоска достигает вершины в надежде увидеть Раму вернувшимся игривым, как малое дитя, — в резком контрасте с нынешним отчаянием. Наконец, она винит себя по закону кармы — за прежний грех против коров и телят — и заключает, что жизнь едва возможна без встречи с единственным сыном; горе уподобляется пожирающему огню, как летнее солнце, иссушающее землю.
Verse 1
ततः समीक्ष्य शयने सन्नं शोकेन पार्थिवम् ।कौशल्या पुत्रशोकार्ता तमुवाच महीपतिम् ॥१॥
Тогда Каусалья, терзаемая скорбью о сыне, взглянула на царя, лежащего на ложе, изнурённого печалью, и обратилась к владыке земли.
Verse 2
राघवे नरशार्दूले विषमुप्त्वाहिजिह्मगा ।विचरिष्यति कैकेयी निर्मुक्तेव हि पन्नगी ॥२॥
Извилистая, как змея, Кайкейи излила свой яд на Рагхаву, тигра среди людей; и теперь, словно змея, сбросившая кожу, она будет бродить без удержу.
Verse 3
विवास्य रामं सुभगा लब्धकामा समाहिता ।त्रासयिष्यति मां भूयो दुष्टाहिरिव वेश्मनि ॥३॥
Изгнав Раму, она — довольная, исполнившая своё желание и спокойная — будет снова и снова устрашать меня, как злая змея в доме.
Verse 4
अथ स्म नगरे रामश्चरन् भैक्षं गृहे वसेत् ।कामकारो वरं दातुमपि दासं ममात्मजम् ॥४॥
Лучше бы мне было отдать сына, пусть даже рабом её прихоти; тогда Рама, по крайней мере, остался бы в городе, жил бы дома и, исполняя свой долг, питался бы подаянием.
Verse 5
पातयित्वा तु कैकेय्या रामं स्थानाद्यथेष्टतः ।प्रदिष्टो रक्षसां भागः पर्वणीवाहिताग्निना ॥५॥
Свергнув Раму с его законного места по своей прихоти, Кайкейи поступила подобно жрецу, который в священный день отдает ракшасам долю жертвы, предназначенную богам.
Verse 6
गजराजगतिर्वीरो महाबाहुर्धनुर्धरः ।वनमाविशते नूनं सभार्य स्सह लक्ष्मणः ॥६॥
Мой героический сын, могучерукий луконосец, ступающий походкой слоновьего царя, должно быть, сейчас входит в лес вместе со своей женой Ситой и Лакшманой.
Verse 7
वने त्वदृष्टदुःखानां केकय्यानुमते त्वया ।त्यक्तानां वनवासाय कान्ववस्था भविष्यति ॥७॥
По велению Кайкейи и с твоего согласия ты изгнал их на лесное житьё — тех, кто прежде не знал страдания. В какое же состояние они там придут?
Verse 8
ते रत्नहीनास्तरुणाः फलकाले विवासिताः ।कथं वत्स्यन्ति कृपणाः फलमूलैः कृताशनाः ॥८॥
Лишённые драгоценностей и утех, изгнанные в самую пору юности, предназначенную для радости, как они будут жить, несчастные, питаясь плодами и кореньями?
Verse 9
अपीदानीं स कालस्स्यान्मम शोकक्षय श्शिवः ।सभार्यं यत्सह भ्रात्रा पश्येयमिह राघवम् ॥९॥
Настанет ли когда-нибудь благой час, что положит конец моей скорби, — когда я смогу вновь увидеть здесь Рагхаву вместе с его супругой и братом?
Verse 10
श्रृत्वैवोपस्थितौ वीरौ कदायोध्या भविष्यति ।यशस्विनी हृष्टजना सूच्छ्रितध्वजमालिनी ॥१०॥
Когда Айодхья вновь станет славной — когда, лишь услышав о возвращении двух героев, народ возликует, и город украсится рядами высоко поднятых знамен?
Verse 11
कदा प्रेक्ष्य नरव्याघ्रावरण्यात्पुनरागतौ ।नन्दिष्यति पुरी हृष्टा समुद्र इव पर्वणि ॥११॥
Когда город, ликуя, возрадуется, увидев тех тигроподобных мужей, вернувшихся из леса, — вздымаясь от счастья, как море в прилив полнолуния?
Verse 12
कदाऽयोध्यां महाबाहुः पुरीं वीरः प्रवेक्ष्यति ।पुरस्कृत्य रथे सीतां वृषभो गोवधूमिव ॥१२॥
Когда тот могучерукий герой войдёт в город Айодхью, посадив Ситу впереди на колеснице, — как бык, идущий вслед за коровой?
Verse 13
कदा प्राणिसहस्राणि राजमार्गे ममात्मजौ ।लाजैरवकिरिष्यन्ति प्रविशन्तावरिन्दमौ ॥१३॥
Когда на царской дороге тысячи людей будут осыпать жареным зерном, пока мои два сына — покорители врагов — входят в город?
Verse 14
प्रविशन्तौ कदाऽयोध्यां द्रक्ष्यामि शुभकुण्डलौ ।उदग्रायुधनिस्त्रिंशौ सश्रृङ्गाविव पर्वतौ ॥१४॥
Когда увижу я их, входящих в Айодхью, в благих серьгах, с высоко поднятым оружием и мечами, — словно две горы с гордыми вершинами?
Verse 15
कदासुमनसः कन्याद्विजातीनां फलानि च ।प्रदिशन्तः पुरीं हृष्टाः करिष्यन्ति प्रदक्षिणम् ॥१५॥
Когда же они, ликуя, совершат благой обход вокруг города, и юные девы и брахманы будут подносить им цветы и плоды?
Verse 16
कदा परिणतो बुद्ध्या वयसा चामरप्रभः ।अभ्युपैष्यति धर्मज्ञस्त्रिवर्ष इव मां ललन् ॥१६॥
Когда вернётся ко мне Рама — знающий дхарму, сияющий божественным светом, зрелый умом и возрастом, — ласково играя, как трёхлетний ребёнок?
Verse 17
निस्संशयं मया मन्ये पुरा वीर कदर्यया ।पातुकामेषु वत्सेषु मातृ़णां शातितास्स्तनाः ॥१७॥
Несомненно, о доблестный, я полагаю, что в прошлом — из скупой жестокости — я отсекла вымя у матерей, когда их телята жаждали пить; поэтому это страдание постигло меня.
Verse 18
साहं गौरिव सिंहेन विवत्सा वत्सला कृता ।कैकेय्या पुरुषव्याघ्र बालवत्सेव गौर्बलात् ॥१८॥
О тигр среди людей, я — словно корова, любящая своего теленка — была лишена сына Кайкейи, насильно разлучена, как если бы лев отнял молодого теленка у его матери.
Verse 19
न हि तावद्गुणैर्जुष्टं सर्वशास्त्रविशारदम् ।एकपुत्रा विना पुत्रमहं जीवितुमुत्सहे ॥१९॥
Я, у которой только один этот сын, не могу вынести жизни без него: сына, наделенного такими добродетелями и сведущего во всех шастрах.
Verse 20
न हि मे जीविते किञ्चित्सामर्थ्यमिह कल्प्यते ।अपश्यन्त्याः प्रियं पुत्रं महाबाहुं महाबलम् ॥२०॥
В этой жизни я не нахожу в себе ни малейшей силы продолжать, если не смогу увидеть моего любимого сына — могучерукого и несокрушимо сильного.
Verse 21
अयं हि मां दीपयते समुत्थितः तनूजशोकप्रभवो हुताशनः ।महीमिमां रश्मिभिरुद्धतप्रभः यथा निदाघे भगवान् दिवाकरः ॥२१॥
Этот огонь, рожденный скорбью о моём сыне и ныне разгоревшийся, жжёт меня — как в зной лета божественный Солнцеликий палит землю своими яростными лучами.
The sarga dramatizes the aftermath of exile as an ethical rupture: Kauśalyā challenges the legitimacy of Kaikeyī’s maneuvering while confronting Daśaratha’s vow-bound decisions that have displaced Rāma from his rightful station.
The dialogue illustrates how grief reshapes moral perception—moving from blame to karmic introspection—while also preserving a dharmic horizon through hope, civic order, and the imagined restoration of rightful presence.
Ayodhyā is depicted through civic-ritual markers: the rājāmārga (royal road), raised flags and banners, public rejoicing, and welcome offerings (lाज/parched grain, flowers, fruits), alongside the contrasting landmark of the forest as the exile-space.
Answers come straight from the texts, with the shlokas they draw on. Ask in your own words.
A free sign-in with Google or Apple keeps your chat saved across web and the app.