Sarga 62
अयोध्याकाण्डे द्विषष्टितमः सर्गः — Kausalyā consoles Daśaratha; grief, remorse, and nightfall
अयोध्याकाण्ड
В 62-й сарге, после суровых слов Каусальи, сказанных в гневе и скорби, Дашаратха приходит в крайнее смятение и падает без чувств. Очнувшись, он тяжело и горячо вздыхает, и его ум обращается к раскаянию: к боли разлуки с Рамой присоединяется воспоминание о прежнем грехе — он некогда по ошибке, стреляя «шабдаведхином» (стрелой, наводимой по звуку), убил сына риши, — и потому бремя вины и утраты становится двойным. Дрожа и поникнув, он складывает ладони и умоляет Каусалью не говорить с ним горько, ибо для женщин, стоящих в дхарме, супруг — как зримое божество, и не следует поражать словами того, кто уже сокрушён. Гнев Каусальи сменяется состраданием: она проливает обильные слёзы, совершает анджали над головой и просит у царя прощения, признавая, что материнская скорбь толкнула её на недолжную резкость. Затем она произносит наставление о шоке (скорби): она разрушает стойкость, знание и всякую устойчивость; это величайший враг, терпеть его труднее, чем удар противника. Даже подвижники и учёные теряют ясность, когда ум погружён в печаль. Ей кажется, что пять ночей изгнания — как пять лет, а растущая тоска подобна океану, поднимающемуся от потоков рек. Пока звучат эти трогающие сердце слова, меркнут солнечные лучи и наступает ночь; Дашаратха, немного утешенный, но всё ещё подавленный, подпадает под власть сна.
Shlokas
Verse 1
एवं तु क्रुद्धया राजा राममात्रा सशोकया।श्रावितः परुषं वाक्यं चिन्तयामास दुःखितः।।।।
Так, вынужденный выслушать суровые слова, сказанные матерью Рамы в гневе и скорби, царь, удручённый, погрузился в мучительные раздумья.
Verse 2
चिन्तयित्वा स च नृपो मुमोह व्याकुलेन्द्रियः।अथ दीर्घीण कालेन संज्ञामाप परन्तपः।।।।
Обдумав, царь, с чувствами в смятении, впал в обморок; и лишь спустя долгое время тот покоритель врагов вновь пришёл в сознание.
Verse 3
स संज्ञामुपलभ्यैव दीर्घमुष्णं च निश्श्वसन्।कौसल्यां पार्श्वतो दृष्ट्वा पुन श्चिन्तामुपागमत्।।।।
Придя в себя, он тяжко и горячо, долго вздыхал; и, увидев Каусалью рядом, снова погрузился в тревожные думы.
Verse 4
तस्य चिन्तयमानस्य प्रत्याभात्कर्म दुष्कृतम्।यदनेन कृतं पूर्वमज्ञानाच्छब्दवेधिना।।।।
Когда он размышлял, внезапно вспыхнуло в памяти греховное деяние — то, что некогда по неведению он совершил, пустив стрелу, ведомую одним лишь звуком.
Verse 5
अमनास्तेन शोकेन रामशोकेन च प्रभुः।द्वाभ्यामपि महाराज श्शोकाभ्यामन्वतप्यत।।।।
Сломленный тем горем и горем о Раме, властный царь терзался сразу двумя скорбями: прежней печалью и печалью, рожденной разлукой с Рамой.
Verse 6
दह्यामान स्सशोकाभ्यां कौसल्यामाह भूपतिः।वेपमानोऽञ्जलिं कृत्वा प्रसादार्थमवाङ्मुखः।।।।
Сгорая от двойной скорби, царь — дрожа и опустив голову — обратился к Каусалье со сложенными ладонями, прося её умиротворения и прощения.
Verse 7
प्रसादये त्वां कौसल्ये रचितोऽयं मयाऽञ्जलिः।वत्सला चानृशंसा च त्वं हि नित्यं परेष्वपि।।।।
О Каусалья, умоляю тебя о милости; этот сложенный мною поклон ладонями — ради твоего благоволения. Ты всегда любящая и сострадательная, никогда не сурова, даже к тем, кто тебе противится.
Verse 8
भर्ता तु खलु नारीणां गुणवान्निर्गुणोऽपि वा।धर्मं विमृशमानानां प्रत्यक्षं देवि दैवतम्।।।।
О госпожа, для женщин, размышляющих о дхарме, муж — добродетельный или даже лишённый добродетели — есть зримое божество, достойное почитания.
Verse 9
सा त्वं धर्मपरा नित्यं दृष्टलोक परावरा।नार्हसे विप्रियं वक्तुं दुखिःताऽपि सुदुःखितम्।।।।
Ты всегда предана дхарме и видела высоты и бездны мира; потому, хотя и скорбишь, тебе не подобает говорить сурово с тем, кого горе сокрушило ещё сильнее.
Verse 10
तद्वाक्यं करुणं राज्ञः श्रुत्वा दीनस्य भाषितम्।कौसल्या व्यसृजद्बाष्पं प्रणालीव नवोदकम्।।।।
Услышав жалостливые слова царя, сказанные им в униженной скорби, Каусалья пролила слёзы — словно водосток, изливающий свежую дождевую воду.
Verse 11
सा मूर्ध्निबध्वा रुदती राज्ञः पद्ममिवाञ्जलिम्।सम्भ्रमादब्रवीत् त्रस्ता त्वरमाणाक्षरं वचः।।।।
Рыдая, она подняла к своей голове сложенные ладони царя — словно лотос; и, испуганная и смятённая, заговорила торопливыми, сбивчивыми слогами.
Verse 12
प्रसीद शिरसा याचे भूमौ निपतितास्मि ते।याचितास्मि हता देव क्षन्तव्याऽहं न हि त्वया।।।।
Смилуйся, владыка мой: с преклонённой головой молю тебя; я пала на землю перед тобой. Но, о царь, мне больно оттого, что вынуждена просить; поистине, не я должна быть той, кого тебе надлежит прощать.
Verse 13
नैषा हि सा स्त्री भवति श्लाघनीयेन धीमता।उभयोर्लोकयोर्वीर पत्या या सम्साद्यते।।।।
О доблестный, женщина, которую муж — хотя он мудр и достоин похвалы — вынужден умиротворять, не обретает подлинного блага ни в этом мире, ни в ином.
Verse 14
जानामि धर्मं धर्मज्ञ त्वां जाने सत्यवादिनम्।पुत्रशोकार्तया तत्तु मया किमपि भाषितम्।।।।
Я знаю дхарму, о знаток дхармы, и знаю тебя как говорящего истину. Но, терзаемая скорбью о сыне, я сказала нечто неподобающее.
Verse 15
शोको नाशयते धैर्यं शोको नाशयते श्रुतम्।शोको नाशयते सर्वं नास्ति शोकसमो रिपुः।।।।
Скорбь губит стойкость, скорбь губит священное знание; скорбь губит всё — нет врага, равного скорби.
Verse 16
शक्य आपतित स्सोढुं प्रहारो रिपुहस्ततः।सोढुंमापतितश्शोकस्सुसूक्ष्मोऽपि न शक्यते।।।।
Внезапный удар из руки врага можно стерпеть; но внезапную скорбь — как бы тонка она ни была — вынести невозможно.
Verse 17
धर्मज्ञा श्श्रुतिमन्तोऽपि छिन्नधर्मार्थसंशयाः।यतयो वीर मुह्यन्ति शोकसम्मूढचेतसः।।।।
О доблестный, даже подвижники — знающие дхарму, сведущие в священном предании, и чьи сомнения о дхарме и мирском благе отсечены — теряются, когда скорбь омрачает ум.
Verse 18
वनवासाय रामस्य पञ्चरात्रोऽद्य गण्यते।य श्शोकहतहर्षायाः पञ्चवर्षोपमो मम।।।।
Сегодня считается пятая ночь лесного изгнания Рамы; но для меня — чья радость убита скорбью — этот срок подобен пяти годам.
Verse 19
तं हि चिन्तयमानाया श्शोकोऽयं हृदि वर्धते।नदीनामिव वेगेन समुद्रसलिलं महत्।।।।
Чем больше я думаю о нём, тем сильнее разрастается скорбь в моём сердце — как могучий океан, вздымаемый стремительным напором рек.
Verse 20
एवं हि कथयन्त्यास्तु कौसल्यायाश्शुभं वचः।मन्दरश्मिरभूत्सूर्यो रजनी चाभ्यवर्तत।।।।
Пока Каусалья произносила эти мягкие и благие слова, солнечные лучи померкли, и наступила ночь.
Verse 21
तथा प्रसादितो वाक्यैर्देव्या कौसल्यया नृपः।शोकेन च समाक्रान्तो निद्राया वशन्तोमेयिवान्।।।।
Так, утешенный словами царицы Каусальи, царь — хотя и по-прежнему охваченный скорбью — словно подпал под власть сна.
Frequently Asked Questions
The chapter presents a dual ethical crisis: Daśaratha’s immediate suffering from Rāma’s exile and his resurfacing guilt over a prior inadvertent killing committed through śabdavedhin archery. The dilemma is how a ruler and household must face consequences generated by earlier actions and vow-bound decisions while attempting moral repair through humility and reconciliation.
Kausalyā’s upadeśa frames śoka as the most formidable internal enemy: it erodes patience (dhairya), scriptural discernment (śruta), and overall stability, deluding even the learned and ascetic. The implied counsel is to recognize grief’s distortive power and to restore ethical speech, forgiveness, and composure as prerequisites for right judgment.
The sarga is primarily domestic and courtly rather than itinerant; the implied landmark is the royal interior of Ayodhyā. Cultural markers include anjali as a gesture of supplication, the dharma discourse on spousal divinity in normative ethics, and natural analogies (ocean/rivers; sunset/nightfall) used as literary landmarks to map interior emotion onto cosmic rhythms.
Read Valmiki Ramayana in the Vedapath app
Scan the QR code to open this directly in the app, with audio, word-by-word meanings, and more.